Категории:

Лекция 4

Поиск по сайту:


страница1/2
Дата16.03.2012
Размер0.55 Mb.
ТипЛекция
Содержание
Любопытно, будет ли сегодня дождь?
Кратком словаре когнитивных терминов
Речевая деятельность
Психолингвистика. Нейролингвистика. НЛП.
Методы анализа в психолингвистике. К наиболее часто используемым в современной психолингвистике методам можно отнести следующие
Некоторые начальные замечания о развитии детской речи
Подобный материал:
  1   2

Лекция 4. Проблема соотношения языка и мышления. Современные представления о психофизиологической основе мышления. Понятие языковой способности человека и его речевой деятельности. Развитие речи. Психолингвистика. Идеи и методы исследования.

Язык и мышление





Не было случая, чтобы язык не выра­зил мысли, которую пытались передать при его помощи.

Ж. Вандриес

Как беден наш язык: хочу и — не могу! Не передать того ни другу, ни врагу, Что буйствует в груди прозрачною волною!

А. Фет


Проблема соотношения языка и мышления интересовала людей с давних времен. Ею занимались и философы, и логики, и психологи, и языковеды, разрабатывая разнообразные, часто прямо противоположные концепции. Эти два понятия, согласно Выготскому, «рассматривались по оси от полного отожде­ствления до полного их различия». Например, Август Шлейхер считал, что язык «есть звуковое выражение мысли, проявляю­щийся в звуках процесс мышления». Гумбольдт, как уже отмечалось, полагал, что «язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык, и трудно представить себе что-либо более тождественное... Хотя мы и разграничиваем интеллектуальную деятельность и язык, в действи­тельности такого разделения не существует». С другой стороны, по мнению Мещанинова, «не тождество, а диалектическое единство объединяет язык и мышление». Иногда в состав соотношения «язык — мышление» включают третий компонент — речь: «Мышление и речь представляют собой две формы реализации языка, выделение которого в отдельную категорию возможно лишь посредством абстракции. Именно наличием общей языковой основы следует объяснять многократно отме­чавшуюся связь мышления и речи».

Проблема «язык — мышление» охватывает целый комплекс вопро­сов, достаточно подробно освещаемых в работах по психолингвистике, нейролингвистике, по проблемам билингвизма и т. п. Рассмотреть их все в рамках данного раздела не представляется возможным. Поэтому я оста­новлюсь лишь на некоторых, а именно: на характере языкового мышле­ния, на роли понятия в языковом мышлении человека и на влиянии языка на мышление.

Многочисленные исследования и эксперименты по психологии, психо-и нейролингвистике свидетельствуют о том, что человеческое мышление может протекать по меньшей мере в двух разных формах: предметно-образной и языковой. В отношении первой все оказывается более или менее просто. В принципе мы можем думать о чем угодно. Мы, например, можем представить себе, как мы идем из дома в свой университет, по каким ули­цам проходим, как останавливаемся перед красным сигналом светофора, как садимся в трамвай (троллейбус), на какой остановке выходим и т. п. Можем мысленно «пропутешествовать» по географической карте, можем совершить космическое путешествие. Чего только мы не можем! И для это­го нам вовсе не требуется никаких слов, никакого языка. Очевидно, не этот вид мышления имеется в виду, когда рассматривается обсуждаемая про­блема. Все «неприятности» начинаются тогда, когда мы сталкиваемся с языковым мышлением. Вопрос заключается в том, где проходит граница между языком и мышлением, где «кончается» мышление и «начинается» язык. Именно эта проблема, по мнению ряда учёных, и является центральной при рас­смотрении отношения языка и мышления, а вовсе не проблема о формах мышления. Именно языковое мышление имеется в виду, когда говорят если и не о тождестве, то о достаточно тесной близости языка и мышления. Рас­смотрим несколько высказываний.

«В психологическом отношении наше мышление, если отвлечься от выражения его словами, представляет собою аморфную, нерасчлененную массу... Взятое само по себе мышление похоже на туманность, где ничто четко не разграничено. Предустановленных понятий нет, равным образом как нет никаких различений до появления языка... Представим себе воздух, соприкасающийся с поверхностью воды; при перемене атмосферного дав­ления поверхность воды подвергается ряду членений, то есть, попросту говоря, появляются волны; вот эти то волны и могут дать представление о связи или, так сказать, о „спаривании" мысли со звуковой материей... Язык можно также сравнить с листом бумаги. Мысль — его лицевая сторона, а звук — оборотная; нельзя разрезать лицевую сторону, не разрезав оборот­ную. Так, по мнению Ф. Де Соссюра, и в языке нельзя отделить ни мысль от звука, ни звук от мысли; этого можно достичь лишь путем абстракции». Цитируя Щербу, «Язык и мышление составляют одно неразрывное целое, расчленить которое у человека, владеющего только своим родным языком, нет никаких пово­дов. Только когда появляется термин для сравнения — иностранный язык, начинает делаться возможным освобождение мысли из плена слов; только тогда мы начинаем понимать мысль как таковую, только тогда мы можем возвыситься до полной абстракции, только тогда мы можем преодолеть все пережитки в языке, которые сковывают по рукам и ногам и самую нашу мысль» .

Уже четко и определенно установлено, что если за мышление в целом «отвечает» весь мозг, то разными формами речевой деятельности «заведу­ют» отдельные участки коры головного мозга. При этом «для ре­шения проблемы «язык и мышление» очень существенно, что акустический и смысловой коды языка заложены в мозгу раздельно. Это важное физиоло­гическое объяснение относительной автономности языка и мышления, воз­можности сохранения одной из сторон при нарушении другой, возможно­сти развития одной из сторон при запаздывании другой». Путь от «чистой» мысли к языку оказывается непростым: «мысль, образуемая сочетанием различных по величине, форме, плотности расположения ней­ронов одной зоны мозга не может получить адекватное выражение в другой зоне, например, речевой, поскольку нейроны этой другой зоны обладают другими характеристиками».

В чем же отличие «чистой мысли» от языка? Чем же язык отличается от мышления? Гумбольдт, который говорил о тождестве языка и духа на­рода (т. е. национального сознания), в то же время отмечал, что язык об­ладает собственной формой, которая «отражается в его мельчайших эле­ментах, и каждый из них тем или иным и не всегда явным образом опре­деляется языковой формой». По своему существу язык представляет собой некий результат мышления, иначе говоря, «Язык состоит из ре­зультатов, за которыми для понимания вещей необходимо раскрывать созидательную работу мышления». «Установление понятий­ных различий с помощью различных знаков означает построение чего-то установившегося, т. е. языка».

Вот как высказываются о соотношении мышления и языка великий ученый и маленькая девочка. «Слова или язык, как они пишутся или про­износятся, не играют никакой роли в моем механизме мышления. Психи­ческие реальности, служащие элементами мышления, — это некоторые знаки или более или менее ясные образы, которые могут быть «по жела­нию» воспроизведены и комбинированы... Вышеупомянутые элементы в моем случае носят зрительный и мускульный характер. Обычные и обще­принятые слова с трудом подбираются лишь на следующей стадии, когда упомянутая ассоциативная игра достаточно устоялась и может быть вос­произведена по желанию. «Маленькие дети вначале не могут вербалыю мыслить без разговора вслух. Только где-то к 5-6 годам у ребенка активно формируется так называемая внут­ренняя речь, когда он может рассуждать сам с собой, не разговаривая при этом вслух; об этом может свидетельствовать такой пример: в предисло­вии к своему пересказу приключений Алисы в Стране Чудес Борис Заходер вспоминает, как маленькая девочка говорила: „Откуда я знаю, что думаю? Вот скажу, тогда узнаю!"».

Выражаясь несколько тавтологично, можно сказать, что до тех пор, пока мы не думаем, о чем мы думаем, мы прекрасно обходимся без языка, но как только мы начинаем задумываться над тем, что именно мы думаем, пытаемся «остановить мгновение», язык становится неотъемлемой частью нашего мышления — оно неизбежно становится языковым. Согласно Гумбольдту, «Язык есть не что иное, как дополнение мысли, стремление возвысить до ясных понятий впечатления от внешнего мира и смутные еще внутренние ощущения, а из связи этих понятий произвести новые». В более развернутом виде это представил Г. Гийом: «Мышление свободно, совер­шенно свободно и безгранично в своем движении к активной свободе, но средства, которыми оно пользуется для своего собственного перехвата, это средства систематизации и организации, ограниченные по своему ко­личеству, и в своей структуре язык дает их верное отображение. То, что внимательный наблюдатель открывает в самом языке, в собственно язы­ковом плане, — это и есть механизмы перехвата, остановки, которые дей­ствуют в мышлении. Эти механизмы принадлежат систематике, исследо­вание которой представляет новую область лингвистики и которую мы назвали психосистематикой языка... Психосистематика исследует не отношение языка и мышления, а определенные и готовые механизмы, ко­торыми располагает мышление для перехвата самого себя, механизмы, которым язык дает точное отображение. Ясно, что самая первая необхо­димость акта выражения заключается в том, чтобы мышление имело воз­можность самоперехвата. Без перехвата мышлением самого себя невоз­можно выражение. Под таким углом зрения язык представлен совокупно­стью средств, которые мышление систематизировало и сформировало для того, чтобы обеспечить себе постоянную способность проведения быстро­го и явного, по возможности мгновенного, перехвата того, что в нем раз­вертывается, каким бы ни было это развертывание и его суть. Изучение языка в его формальном аспекте психосистематики не приведет нас... к познанию мышления и его процессов, но приведет к познанию тех средств, которые мышление в течение веков изобрело для обеспечения почти мгновенного перехвата того, что в нем происходит». Несколько иными словами эта идея выражена К. Д. Ушинским: «Мышле­ние можно назвать остановившимся воображением. В процессе вообра­жения одно представление сменяет другое; в процессе мышления не­сколько представлений одновременно остаются в поле нашего сознания, что и дает нам возможность делать сравнения, сопоставлять понятия, су­ждения, делать выводы и т. п.». Очевидно, что под «мышлением» имеется в виду языковое мышление, а «воображение» со­ответствует «просто мышлению». Короче говоря, мысль и ее воплощение в языке — это две разные сущности. Таким образом, мы вновь обращаемся к Выготскому: «Мысль всегда представляет собой нечто целое, значительно большее по протяжению и объему, чем отдель­ное слово... Процесс перехода от мысли к речи представляет собой чрезвычайно сложный процесс расчленения мысли и воссоздания в словах».

Итак, язык — не какое-то внешнее «средство выражения мысли», он служит для того, чтобы эта мысль стала понятной мне, а отсюда — и тем, к кому я обращаюсь. И — наоборот: если моя мысль стала понятной другому, она стала понятной и для меня самого. Эта роль языка, о кото­рой говорили А. А. Потебня и Л. С. Выготский, впервые была отмечена В. фон Гумбольдтом: «Язык есть орган, образующий мысль. Интеллек­туальная деятельность, совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая в известном смысле бесследно, посредством звука материа­лизуется в речи и становится доступной для чувственного восприятия. Интеллектуальная деятельность и язык представляют собой, поэтому, единое целое. В силу необходимости мышление всегда связано со звука­ми языка; иначе мысль не сможет достичь отчетливости и ясности, пред­ставление не сможет стать понятием».

Что касается места и роли понятий в процессе нашего мышления, то следует прежде всего выяснить, являются ли действительно «понятия» по­нятиями. Насколько они необходимы в обычной, повседневной жизни че­ловека. Сомнение в этом выражает уже Л. С. Выготский, полагая, что даже взрослый человек не всегда мыслит в понятиях. Од­нако, по мнению большинства ортодоксальных логиков (и примкнувших к ним лингвистов), человек всегда оперирует только понятиями. Именно этим он и отличается от животных. «Во-первых, если люди мыслят, то как это можно без понятий?.. Мыслить без понятий нельзя. Во-вторых, даже дети, пользуясь словами дом, стол, мама, выражают этим понятия, ибо от­носят их к самым различным столам, домам, мамам („кошкина мама")». Чтобы при этом сохранить различие между строгим науч­ным и «ненаучным» мышлением, «научные» понятия противопоставляются «житейским», «бытовым».

Все дело здесь, на мой взгляд, в том, что сам термин «понятие» ока­зывается многозначным, на что стали обращать внимание уже и логики. В этом плане слово понятие ничем не отлича­ется от других слов естественного языка. Большинство слов могут функционировать на разных уровнях, будучи употреб­ляемыми либо в строго научном (узком) смысле, либо в обыденном, жи­тейском (широком). В первом случае, когда речь идет о специфической ступени человеческого познания, имеется в виду, что «природа понятия отлична от природы чувственных форм отражения предметов внешнего мира в сознании человека — ощущения, восприятия и представления». Основное отличие понятия заключается в том, что все чувственные формы воспроизведения предметов действительно­сти в сознании «суть наглядные образы их, а всякое понятие лишено наглядности».

Что касается «бытовых» («житейских») понятий, то по характеру они напоминают представления, но не индивидуальные, а общие, отражающие разнообразные внешние связи предметов, которые «доступны видению, слуху и осязанию». В своей обычной рутинной повседневной жизни люди пользуются вовсе не понятиями, а представлениями: «Для по­вседневной жизни достаточно иметь представление о вещах, чтобы пони­мать друг друга». Представление может давать не толь­ко индивидуальный, но и обобщенный образ предмета. «В представлении, как правило, закрепляются те свойства и стороны предмета, те его отношения, которые в нем ярко проявляются, „бросаются в глаза" и играют роль в жизнедеятельности использующего предмет инди­вида». «Общее представление может быть создано только тогда, когда человек уже научился в каждом новом восприятии, например данного дерева, находить общее со всеми прежними восприятиями других деревьев. Общее представление всегда является сознательным или бессоз­нательным выводом из целого ряда однородных восприятий. Все это с не­сомненной ясностью указывает на то, что созданию слова предшествует 1) долгий опыт и 2) классифицирующая работа ума». В обобщенном образе сохраняются те черты предмета, кото­рые играют важную роль в общественной практике коллектива. Предпосылки возникновения в мозгу человека инвариантного об­раза предмета «были заложены уже в первой стадии познания объектив­ного мира, т. е. в ощущении». Неразрывность связи с языком способствует тому, что в образе закрепляются функцио­нально значимые для данного коллектива черты и свойства вещей и яв­лений объективного мира. В представлении появляется тенденция «в единичном передавать общее, в явлении — сущность, в образе — понятие». Представление становится не простой ступенью чувственного познания, предшествующей понятию, но определенным итогом, результатом познания.

Само собой разумеется, что общие, или коллективные, представления — это еще не понятия. Однако в обычной жизни, в своем повседневном обще­нии человек ограничивается чаще всего именно такими общими (коллек­тивными) представлениями. «Здравый смысл, лежащий в основе естествен­ного языка, представляет собой первичный, огрубленный подход к знанию; он содержит своего рода „мифологизированную" первоначальную попытку ориентировки в окружающем мире. Знание, заложенное в нашем естествен­ном языке, представляет собой простейший опыт повседневной жизни, и мы не вправе ожидать, что сможем с успехом использовать его для скрупу­лезных описаний наших научных наблюдений и лабораторных исследова­ний. Мы должны пересмотреть значения наших слов, поскольку мы точно Должны знать, к чему именно они могут быть отнесены». Ины­ми словами, при выделении тех или иных предметов и их свойств люди не обращали внимания на многие другие не в силу какой-то своей неспособно­сти их «видеть», а просто потому, что эти «незамеченные» предметы или свойства не представляли для них никакого практического интереса. И, на­оборот, все, что привлекало внимание в силу ли жизненной необходимости или же просто в силу какого-то другого — может быть, эстетического -интереса, немедленно получало наименование, т. е. фиксировалось в языке.

Все наименования предметов и явлений действительности возникали внутри более или менее замкнутых языковых сообществ, окруженных единообразной средой существования и связанных общими условиями жизни и деятельности, общими интересами. Каждое такое сообщество вырабатывало свою систему представлений, отражающих некоторую ци­вилизацию. Цивилизация предопределяет и своеобразную оценку предме­тов и явлений, и определенное к ним отношение. Такого рода отношение характеризует не только собственно оценочные слова (хороший плохой, прекрасный безобразный) и не только слова, непосредственно связан­ные с тем или иным укладом жизни (дом, стул, король, вождь), но и са­мые разнообразные слова — лошадь, собака, слон, гора, сосна и т. д. — по-разному определяются в разных сообществах.

Та или иная культура (цивилизация) обусловливает не только прямые значения слов, но и их метафорическое употребление. Так, слово свинья в применении к человеку в немецком языке означает «грязный, нечистоплот­ный человек» в физическом смысле, в английском и русском — в физиче­ском и нравственном смысле. Символом упрямства и глупости в русском языке является осел, а в идиш — лошадь или.

Сфера же действия «настоящих» понятий — наука, научное знание, научное общение. В связи с этим можно указать на простое и доступное различие между научными и обычными «житейскими» определениями понятий. Если (в известном примере Л. В. Щербы) определение прямой как «кратчайшего расстояния между двумя точками» требует известного умственного напряжения, умения абстрагировать, то определение ее как линии, «не отклоняющейся ни вправо, ни влево, ни вверх, ни вниз» впол­не доступно каждому именно вследствие своей наглядности, т. е. вслед­ствие возможности живо представить определяемое.

Итак, для обычной жизни вполне достаточно представлений, в том числе и для ученого-профессионала: «Самый выдающийся специалист в области ветеринарии, описывая военный парад, в котором выступали также и кони, не переживает научного понятия «конь» и не развивает в сознании всех его существенных черт, что он, без сомнения, делает, читая лекцию по соответствующему разделу животноводства». Дело вовсе не в том, что человек (особенно ученый) всегда связывает слово с понятием, а в том, что он может это сделать в соответствующих условиях. Тот факт, что человек может обходиться без понятий, оперируя общими (коллективными) представлениями, нисколько не унизит его. И, наоборот, употребление научных понятий в быту может оказаться странным для окружающих, создавая иногда комический эффект:

Миссис Хиггинс: ^ Любопытно, будет ли сегодня дождь?

Элиза: Незначительная облачность, наблюдавшаяся в западной части Британских островов, возможно, распространится на вос­точную область. Барометр не дает оснований предполагать сколь­ко-нибудь существенных перемен в состоянии атмосферы.

Д. Б. Шоу. Пигмалион.

В реальном процессе мышления представление и понятие даны в неко­тором единстве. «В развитом мышлении совре­менного человека все эти ступени познания могут быть представлены одно­временно, и по этой причине познание им объективного мира очень специ­фично, поскольку предмет может действовать на органы чувств при нали­чии в голове человека вполне сложившегося о данном предмете понятии». По существу, «понятие есть некоторого рода опреде­ляющее представление». «Очень интересны в этом плане соображения И. М. Сеченова, который определял представление как эле­ментарное, научно неотработанное понятие».

Обобщение, или генерализация, присуще не только понятию. «Экспе­риментально установлено, что определенные формы обобщения имеются уже на уровне первой сигнальной системы и что основой его является тот же механизм, который действует и на высшем функциональном уровне, а именно — сведение комплекса раздражителей в один, т. е. процесс сокра­щения сигнала». Обобщение свойственно и вос­приятию. «Мы считаем, что восприятие — это процесс категоризации, в ходе которого организм осуществляет логический вывод, относя сигналы к определенной категории, и что во многих случаях этот процесс является неосознаваемым, как это уже давно отметил Гельмгольц. Вывод часто дела­ется бессознательно. Результаты такой категоризации имеют репрезента­тивный характер, они обнаруживают большую или меньшую степень соот­ветствия природе физического мира, в котором действует данный организм. Говоря о таком соответствии, я имею в виду просто то, что отнесение пред­мета или события при его восприятии к определенной категории позволяет нам выходить за пределы непосредственно воспринимаемых свойств пред­мета или события и предсказывать другие, еще не воспринятые свойства данного объекта. Чем адекватнее системы категорий, построенные таким образом для кодирования событий окружающей среды, тем больше воз­можность предсказания других свойств соответствующего предмета или события». «Наглядные элементы включаются в мыслительный процесс в виде более или менее генерализованного содержания восприятия, в виде обобщенных образных представлений и в виде схем, которые как бы антиципируют и предвосхищают словесно еще не развернутую систему мыслей. Чувственное содержание включается в мыслительный процесс и как обусловливающее его ход, и как обусловленное им».

Таким образом, «языковое мышление» — это вовсе не обязательно «понятийное мышление». Последнее в общем случае представляет собой лишь метафору. Человек может пользоваться понятиями, но это происходит лишь в строго определенных условиях общения, в условиях специфической деятельности. «Если считать, как это принято в формальной логике, что сло­во обязательно выражает понятие и только понятие, а в качестве понятия рассматривать всякое обобщенное отражение действительности, то нужно или отрицать наличие обобщения в чувственных формах, или признать, что не каждое обобщение есть уже отработанное понятие». В обычной же повседневной жизни человек, как уже неоднократно отмечалось, вполне успешно обходится общими представлениями.

В последнее время, в связи с развитием идей так называемой когни­тивной лингвистики, все большее распространение получает слово кон­цепт. «Основная категория когнитивной лингвистики — концепт — кате­гория мыслительная, ненаблюдаемая, и это дает большой простор для ее толкования. Категория концепта фигурирует в исследованиях философов, логиков и психологов, она несет на себе следы всех этих внелингвистиче-ских интерпретаций... К настоящему времени написаны сотни работ, в которых говорится о концептах. Однако понимание содержания этого термина в этих работах заметно различается».

«Концепт — явление того же порядка, что и понятие. По своей внут­ренней форме в русском языке слово концепт и понятие одинаковы: кон­цепт является калькой с латинского conceptus — „понятие"... В научном языке эти два слова также иногда выступают как синонимы, одно вместо другого. Но так они употребляются лишь изредка. В настоящее время оно довольно четко разграничены». Не следует, однако забы­вать, что в современном употреблении слово концепт пришло в лингвис­тику не из латинского языка, а из английского, из работ по когнитивной психологии, а позднее — когнитивной лингвистике. В английском же языке слово concept может означать как «понятие», так и «общее пред­ставление». По определению в словаре Вебстера concept — это «мыслен­но представляемый образ» (mentally conceived image).

Наиболее развернутое определение концепта дано в ^ Кратком словаре когнитивных терминов: «Концепт — термин, служащий объяснению еди­ниц ментальных или психических ресурсов нашего сознания и той инфор­мационной структуры, которая отражает знание и опыт человека; оператив­ная содержательная единица памяти, ментального лексикона, концепту­альной системы и языка мозга (lingua mentalis), всей картины мира, отра­женной в человеческой психике. Понятие концепта отвечает представлению о тех смыслах, которые отражают содержание опыта и знания, содержание результатов всей человеческой деятельности и процессов познания мира в виде неких „квантов" знания. Концепты возникают в процессе построения информации об объектах и их свойствах, причем эта информация может включать как сведения об объективном положении дел в мире, так и сведе­ния о воображаемых мирах и возможном положении дел в этих мирах. Это сведения о том, что индивид знает, предполагает, думает, воображает об объектах мира. Концепты сводят разнообразие наблюдаемых и воображае­мых явлений к чему-то единому, подводя их под одну рубрику; они позво­ляют хранить знания о мире и оказываются строительными элементами концептуальной системы, способствуя обработке субъективного опыта пу­тем подведения информации под определенные выработанные обществом категории и классы».

Во всяком случае, из этого достаточно пространного определения можно уяснить, что концепт — это «не совсем понятие». Об этом же гово­рит и Ю. С. Степанов: «В отличие от понятий в собственном смысле тер­мина. .. концепты не только мыслятся, они переживаются. Они — предмет эмоций, симпатий и антипатий, а иногда и столкновений. Концепт — ос­новная ячейка культуры в ментальном мире человека».

Если вернуться тому, что говорилось о соотношении понятия и пред­ставления в мышлении и обыденной деятельности человека, в том числе и языковой деятельности, то можно прийти к простому выводу, что по сво­ему характеру концепт есть не что иное, как общее представление, или, если быть более точным — обобщенное представление. Различие между «просто общим» и обобщенным представлениями можно сформулировать следующим образом. Общее представление (как зачастую и понятие) свя­зывают с содержанием отдельного слова. Обобщенное же представление, или концепт, получает языковое выражение в виде целого ряда слов, каж­дое из которых связано с той или иной стороной, особенностью, этого обобщенного представления, сложившегося в данном языковом коллекти­ве о некотором явлении действительности. Само собой разумеется, что в разных культурах эти обобщенные, коллективные представления получа­ют разную эмоциональную окраску.

В этом отношении интересно сравнить разные интерпретации такого, например, явления, как бой быков, латиноамериканцев и англоязычных американцев (США). Для первых — это волнующее и захватывающее зрелище, дуэль между умом и грубой силой; для вторых — это жестокое обращение с животным, «неспортивное» поведение по отношению к нему. И противник быка, и вся публика представляются кровожадными — по­добная ситуация описана в рассказе Джека Лондона Безумие Джона Харнеда. Приведенные две оценки одного события обусловлены различием Двух культур, в которых вырабатываются совершенно различные отноше­ния к животным вообще и к быку в частности. Это различие не могло не найти отражения в словарях двух языков. В английском языке и живот­ные, и люди имеют ноги (legs). В испанском у животных — «животные ноги» (patas), а у людей — «человечьи ноги» (piernas). Точно так же в английском языке и у людей, и у животных — спины (backs) и шеи (necks), тогда как в испанском у животных — «животные спины» (lomos) и «животные шеи» (pesquedos), а у людей, соответственно, espladas и cuellos. Более того, в английском языке как люди, так и животные могут нервничать (get nervous), для тех и других существуют больницы (hospitals) и кладбища (cemeteries). В испанском животные не «нервнича­ют», не имеют ни «больниц», ни «кладбищ». Бык в американской культу­ре гораздо ближе к человеку, нежели в испанской.

Идею о том, что язык определенным образом влияет на мышление человека, впервые высказал В. фон Гумбольдт: «Человек преимуществен­но — да даже и исключительно, поскольку ощущение и действие у него зависят от его представлений, — живет с предметами так, как их препод­носит ему язык. Посредством того же самого акта, в силу которого он сплетает язык изнутри себя, он вплетает себя в него; и каждый язык опи­сывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого языка. Освоение иностранного языка можно было бы уподобить завоева­нию новой позиции в прежнем видении мира». С этим перекликается высказывание современного лингвиста Андре Мартине: «Каждому языку соответствует своя особая организация данных опыта. Изучить чужой язык не значит повесить новые ярлычки к знакомым объ­ектам. Овладеть языком — значит научиться по-иному анализировать то, что составляет предмет языковой коммуникации».

Идея Гумбольдта о влиянии языка на мышление нашла развитие в так называемом неогумбольдтианстве, представленном работами немецкого лингвиста Лео Вайсгербера, который подтверждает эту идею фактами немецкого языка. Так, он отмечает, что в современном немецком языке существует слово Uncraut( («сорняк», «сорная трава»), тогда как в дейст­вительности среди растений встречаются Hahnefuss («лютик»), Gansedistel («чертополох») и т. п., а никакой Uncraut нет. Uncraut — это не факт дей­ствительности, а зафиксированный в языке результат интерпретации этой действительности человеком. То же самое можно сказать и в отношении слов Obst («фрукты»), Gemuse («овощи»), Getride («злаки»), которые не имеют никакого соответствия в реальной (научной) классификации расти­тельного мира. В древневерхненемецком языке «не­верно» классифицируется животный мир — все животные делятся на две основные группы: домашние животные — Vihe и четыре типа диких жи­вотных: Tier (бегающие), Vogel (летающие), Wurm (ползающие), Visch (плавающие). Язык образует некий промежуточный мир, находящийся между человеком и действительностью. Этот проме­жуточный мир и определяет как характер восприятия человеком действи­тельности, так и мышление в целом.

В Америке независимо от европейской традиции в процессе изучения языков и культуры индейцев сложилось аналогичное направление, полу­чившее наименование «этнолингвистика». У истоков ее стояли Франц Боас, Эдуард Сепир и Бенджамин Уорф. Последние явились авторами так называемой гипотезы Сепира—Уорфа. Суть этой гипотезы изложена в статье Сепира «Язык». Фрагмент ее Уорф использовал в качестве эпиграфа к одной из своих работ: «Люди живут не только в материальном мире и не только в мире социальном, как это принято думать: в значительной степе­ни они все находятся и во власти того конкретного языка, который стал средством выражения в данном обществе. Представление о том, что чело­век ориентируется во внешнем мире, по существу, без помощи языка и что язык является всего лишь случайным средством решения специфических задач мышления и коммуникации, — это всего лишь иллюзия. В действи­тельности же „реальный мир" в значительной мере неосознанно строится на основе языковых привычек той или иной социальной группы. Два раз­ных языка не бывают столь схожими, чтобы их можно было считать сред­ством выражения одной и той же социальной действительности. Миры, в которых живут различные общества, — это разные миры, а вовсе не один и тот же мир с различными навешанными на него ярлыками... Мы видим, слышим и вообще воспринимаем окружающий мир именно так, а не иначе, главным образом благодаря тому, что наш выбор при его интерпретации предопределяется языковыми привычками нашего общества».

Уорф приводит ряд фактов, подтверждающих эту гипотезу. Исследуя причины пожаров на ряде предприятий (он работал пожарным инспекто­ром в страховой компании), он приходит к выводу, что все они кроются в неправильной интерпретации языковых выражений. Так, на складе, где имеется вывеска «бочки с бензином», рабочие соблюдают необходимые меры предосторожности. Там же, где на вывеске обозначено «пустые боч­ки из под бензина», они ведут себя небрежно, бросая окурки и горящие спички. Такое поведение Уорф объясняет тем, что люди буквально вос­принимают значение слова пустой, хотя именно пустые бочки из-под бен­зина гораздо более опасны, поскольку они содержат взрывоопасную смесь паров бензина с воздухом. Подобные объяснения приводятся и в отноше­нии других аналогичных случаев.

Изучая язык индейского племени хопи, Уорф обнаруживает существен­ное различие в характере грамматических категорий этого языка и извест­ных ему европейских языков. Так, если в европейских языках имеются ис­числяемые и неисчисляемые («вещественные») существительные, то в хопи все существительные — исчисляемые. Из этого Уорф делает вывод, что в мышлении хопи отсутствует понятие массы или вещества. Аналогичным образом он показывает отсутствие в хопи таких «привычных» категорий, как пространство, время. Поэтому Уорф заключает, что если бы Ньютон говорил на языке хопи, он никогда бы не смог написать своей «Механики».

Можно, конечно, объявить гипотезу Сепира—Уорфа идеалистиче­ской, но это никоим образом не решает проблему. Важнее выяснить, дей­ствительно ли язык оказывает влияние на мышление, почему возможно это влияние и каковы его пределы.

Нельзя не признать, что язык в определенной мере влияет на то, как мы воспринимаем то, что слышим или читаем: «Язык — большой искус­ник в создании ловушек для пленения человеческого ума». «Если мысль воздействует на язык, то и язык в меру своих возможностей формирует мысль. Мы непрестанно стремимся приспосаб­ливать речь к своим потребностям; но и сама речь заставляет нас подчи­нять наше мышление общепринятым формам выражения... Подчинение мышления языку проявляется в употреблении самых обыкновенных слов, потому что говорящие субъекты, если только они не желают создавать новых или изменять значение уже известных им слов, бывают вынуждены выражать и классифицировать свои представления, следуя императивным и часто искусственным нормам. Нет ничего сложнее различия между такими, впрочем, весьма употребительными, понятиями, как douleur „боль" и souffrance „страдание", liberté „свобода" и indépendance „независимость", nation „нация" и peuple „народ", culture „культура" и civilisation „цивилиза­ция", и т. д. Проблема оказывается даже еще более сложной, чем это можно себе представить, поскольку говорящему субъекту всегда приходится опе­рировать с определениями слов, а не с определениями вещей, т. е. полно­стью наперекор нормальному ходу мышления».

За счет чего же происходит «пленение человеческого ума» языком? Ответ на этот вопрос мы можем найти все у того же Гумбольдта: «Так как каждый язык наследует свой материал из недоступных нам периодов дои­стории, то духовная деятельность, направленная на выражение мысли, имеет дело уже с готовым материалом: она не создает, а преобразует... Язык насыщен переживаниями прежних поколений и хранит их живое дыхание, а поколения эти через звуки материнского языка, которые и для нас становятся выражением наших чувств, связаны с нами национальны­ми и родственными узами... Язык принадлежит мне, ибо каким я его вы­зываю к жизни, таким он и становится для меня; а поскольку весь он прочно укоренился в речи наших современников и в речи прошлых поко­лений — в той мере, в какой он непрерывно передавался от одного поко­ления к другому, — постольку сам же язык накладывает на меня при этом ограничения». «Все множество представлений во­обще... передается путем языкового общения от одного человека друго­му, от одного поколения к другому».

Как уже отмечалось, каждому языку соответствует «специфическая ор­ганизация данных опыта». А так как наше обыденное мыш­ление определяется реальностью не независимо от языка, а через него, мы не можем отрицать некоторого направляющего влияния со стороны языка.

Это влияние является результатом того, что язык передает нам опыт пред­шествующих поколений . Согласно Уитни, «Наши предшественники, обладая той степенью мудрости, которой они располагали, познавали материальный и идеальный мир путем наблюдения, дедукции и классификации; результаты этой муд­рости мы получаем в наследство через язык». В одной из сво­их работ я высказывал идею так называемого двойного языкового членения мира, которая заключается в том, что внимательный взгляд на семантическую систему современного развитого языка, позволяет видеть, что она базируется на результатах не единственного языкового членения мира, а по меньшей мере двух таких членений. Исторически это можно объяснить следующим образом. Первое членение — наивное, образное, более низкого уровня — производится практически с самого начала суще­ствования языка. Второе же — понятийное — начинается только с появ­лением научного, теоретического знания.

В процессе спонтанного, в какой-то степени •— стихийного, «прало-гического» развития языка и мышления человек производит расчленение окружающей среды и первичную классификацию результа­тов этого расчленения в соответствии со своими чисто практическими потребностями и интересами. Он вовсе не ставит перед собой цели вы­явить какой-то «правильный» порядок вещей. Точнее, эта «правильность» обусловлена так называемым здравым смыслом. Т. де Мауро, перефрази­руя высказывание Д. Вико, отмечает, что языки возникли задолго до того, как люди смогли посещать «школу Аристотеля». Человеку вполне достаточно того, что его упорядочивание мира отвечает его прак­тическим нуждам. Иными словами, «правильность» языкового членения мира на этом этапе — не абстрактно-логическая, а конкретно-практичес­кая. Что же касается научного подхода к действительности, к окружающе­му миру, то выявляется большое расхождение между результатами пер­вичного «примитивного» членения мира и тем, что существует на самом деле с позиции уже не здравого смысла, а теоретического знания. В про­цессе пересмотра, переосмысления данных, собранных и обозначенных предшествующими поколениями, теперь уже не все общество, а лишь небольшая часть его — ученые и философы — приходит к необходимо­сти перегруппировки, переклассификации, поскольку наивное образное членение мира не соответствует научному, понятийному истолкованию — второму членению. Это порождает необходимость создания нового сло­варя, новой системы наименований, полностью соответствующих откры­тым законам природы. Наступает период второго языкового членения мира, на этот раз — понятийного.

Результаты двух членений оказываются различными, несовпадаю­щими — между ними нет однозначного соответствия. «Оба классифика­ционных процесса следует тщательно отделять друг от друга, поскольку их результаты не обязательно совпадают. В соответствии с научной классификацией кит вовсе не принадлежит к классу рыб, тогда как согласно популярной и инстинктивной классификации, которая оказывается вполне адекватной потребностям обыденной жизни, это —рыба».

Итак, в словарный состав развитого современного языка входят сло­ва, относящиеся к двум разным членениям мира. Сложность взаимоот­ношения этих двух слоев лексики заключается не только в несовпадении их элементов. В процессе развития языка происходит взаимопроникнове­ние двух слоев, осуществляющееся в двух направлениях: 1) результаты первого членения приспосабливаются к системе второго членения — для выражения вновь сформированных понятий используются «неправиль­ные» и «алогичные» слова; 2) новые слова, образованные или заимство­ванные для выражения понятий — результатов второго членения, — про­никают в обыденный ЕЯ: «Многие научные термины используются в на­шей обычной повседневной речи».

Этот двунаправленный процесс приводит к изменению значений слов: большинство слов, принадлежащих к обычному (ненаучному) языку — ЕЯ, как те, которые были использованы в процессе второго членения, так и те, которые проникли в обыденный язык после него, приобрели по меньшей мере двойной смысл, двойное содержание. Первый компонент этого со­держания (главный, основной в ЕЯ) — это живое образное наименование, знакомое и понятное всем говорящим на этом ЕЯ. На него наслаивается второй, дополнительный компонент, который представляет собой результат «поправки» в процессе второго членения. Но эта поправка была сделана в системе научного познания, и поэтому для огромного большинства носи­телей языка этот компонент содержания, связанный с понятийными катего­риями, оказывается скрытым и требует определенной экспликации.

Двойственность содержания слова, наличие в нем некоего скрытого (тайного) компонента может привести к неадекватному пониманию, а от­сюда — и к неверному поведению. Наивные носители языка привыкли к обычным для них значениям слов, и именно они первыми приходят в голо­ву, когда человек сталкивается со знакомым словом. Но очень часто такое «знакомое» на первый взгляд слово содержит нечто совершенно неожидан­ное, поскольку оно связано не только с системой представлений, но и с сис­темой определенных понятий, что далеко не для всех оказывается таким же простым, ясным и понятным. Более того, слова и выражения, которые ка­жутся весьма простыми, естественными и понятными человеку с научным складом ума, обладающему соответствующей подготовкой, обычному «че­ловеку с улицы» должны быть разъяснены. Это подтверждают все приме­ры, приводимые Б. Л. Уорфом. Так, слово пустой каждым понимается как «не содержащий ничего». Но только человек, имеющий некоторое пред­ставление о физике или химии, либо, по крайней мере, соответствующий практический опыт, может понять, что если это слово связывается с бочка­ми из-под бензина, то оно действительно означает, что в этих бочках нет бензина, который, как известно, очень хорошо горит (и это всем понятно). Однако, кроме этого, данное слово означает, что в этих бочках могут со­держаться пары бензина, которые в смеси с воздухом представляют собой взрывоопасную субстанцию, (а это понятно далеко не всем). То же самое можно сказать и обо всех других примерах Уорфа.

Что же касается системы «понятий» языка хопи, то он, как и другие ему подобные, еще не прошел периода второго членения и, следова­тельно, в нем еще не выработана система научных понятий. Но вряд ли мы можем сомневаться в том, что если бы такая система была сформиро­вана, она не слишком бы отличалась от системы, существующей в языках «среднеевропейского стандарта», — система научных понятий имеет ин­тернациональный характер.

Итак, дело в том, что человек пользуется языком, который был создан в весьма отдаленный период времени. Как известно, «язык отражает и со­стояние развития сознания, и направление его деятельности, и материаль­ные условия (т. е. совокупность всех форм объективной действительности), в которых осуществляется эта деятельность». Однако, поскольку это состояние развития сознания и деятельность относятся не к современности, а к давно прошедшим временам, то язык «подсказывает» человеку не всегда то, что ему требуется, а лишь только то, что уже зафик­сировано в нем. В этом плане совершенно справедливо утверждение о том, что «действительность производится заново при посредничестве языка... Язык воспроизводит мир, но подчиняя его при этом своей собственной ор­ганизации. При этом, конечно, следует помнить, что про­изводимая заново при посредстве языка действительность — это не совре­менность, а «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Степень же соответствия между реальной действительностью и той, кото­рая зафиксирована в языке, может быть самой различной, а характер кор­рекции, которую может и должен вносить в слышимое пользователь языка, определяется уровнем его знаний, его образования.

Следует отметить, что Гумбольдт, признавая определенное влияние языка на мышление и восприятие окружающего мира, тем не менее пре­дупреждал, что «неправильна... сама по себе попытка определять круг понятий данного народа в данный период его истории, исходя из его сло­варя... Большое число понятий... может выражаться посредством необыч­ных, а потому не замечаемых нами метафор или же описательно». К этому следует добавить, что, если бы Ньютон говорил на Древнеанглийском языке (в котором были неисчисляемые существитель­ные), он точно так же не смог бы написать своей «Механики»: «Измене­ния, которые должны были бы произойти в языке уорора (Западная Авст­ралия), чтобы он мог функционировать как полноправный язык современ­ного мира, оказались бы не менее значительными, чем те, которые про­изошли в английском языке до того, как он стал современным английским языком. Среднеанглийский, даже Елизаветинский английский не был еще приспособлен для нужд современности. Описать компьютер на древне­английском так же невозможно, как и на уорора».

Итак, «на вопрос, влияет ли язык на поведение человека, может быть лишь безоговорочно положительный ответ». Что касается справедливости основных положений гипотезы Сепира—Уорфа, то здесь вполне уместным оказывается следующее высказывание: «Тот или иной способ моделирования определяется потребностями человека, прежде всего социальными, производственными... Вполне естественно, что эти потреб­ности, связанные с условиями существования, могут быть различными у различных исторически сложившихся общностей людей. В какой-то степе­ни отличаются соответственно и способы моделирования действительно­сти. Проявляется это прежде всего в языке. Следовательно, специфика язы­ка здесь — вопреки гипотезе Сепира—Уорфа — скорее вторична, во вся­ком случае, она не первична: нельзя сказать, что специфика язьпса опреде­ляет специфику мышления. Так обстоит дело в филогенезе, т. е. в истории становления и развития человека (и его языка). Однако в онтогенезе, т. е. в индивидуальном развитии человека, система язьпса складывается несколько иначе. Каждый человек овладевает знаниями о мире, о внешней действи­тельности — отображает внешнюю действительность в очень большой сте­пени не непосредственно, а „через" язык... Здесь, следовательно, язык вы­ступает в качестве готового орудия для того или иного структурирования действительности при ее отображении человеком... С этой точки зрения, следовательно, гипотеза Сепира—Уорфа вполне разумна».
  1   2

Скачать, 2083.65kb.
Поиск по сайту:

Добавить текст на свой сайт


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru
Разработка сайта — Веб студия Адаманов