Загрузка...
Категории:

Загрузка...

Е. В. Постоевой Религиозно-философская публицистика Л. Н. Толстого

Загрузка...
Поиск по сайту:


страница2/4
Дата16.03.2012
Размер0.96 Mb.
ТипРеферат
Отлучение Льва Толстого от церкви.
Подлинное подписали
Смиренный Иероним, архиепископ Холмский и Варшавский
Антоний, митрополит С.-Петербургский».
Подобный материал:
1   2   3   4
Глава 2.

^ Отлучение Льва Толстого от церкви.


Отношения Льва Толстого и церкви складывались весьма сложно. Лев Николаевич был непримиримым противником официальной церкви и в то же время считал, что именно религия должна определять жизнь человека, а какая же религия без её главной хранительницы – церкви?

Церковь, в свою очередь, не может согласиться с проповедями Толстого, поскольку писатель высказывает идеи, подрывающие самые основы православия и государственности.

Однако важно понять, что высказывания Л.Н. Толстого необходимо рассматривать, исходя из контекста его жизни, вкупе с целым его обликом. Важно помнить, что взгляды Толстого, в том числе и понимание им церкви в течение жизни менялись. Как пишет сам Лев Толстой в своём трактате «В чем моя вера?», он никак не думал, что открывшаяся ему истина учения Христа приведет его к отрицанию учения церкви. Он оправдывал её как только мог, искал объяснения, почему он расходится с церковными толкованиями евангелия, но не мог отыскать причин. Он боялся этого своего иного взгляда. Но чем дальше, тем больше он понимал, что он должен выбрать между учением Христа, которое согласно с его совестью, либо учением церкви, которая прочит гибель. «И я не мог не откидывать одно за другим положения церкви. Я делал это нехотя, с борьбой, с желанием смягчить сколько возможно моё разногласие с церковью, не отделяться от нее, не лишиться самой радостной поддержки в вере – общения со многими. Но когда я кончил свою работу, я увидал, что, как я ни старался удержать хоть что-нибудь от учения церкви, от него ничего не осталось. Мало того, что ничего не осталось, я убедился в том, что и не могло ничего остаться»41.

«Я не только старался избегать осуждения церковной веры, я старался видеть её с самой хорошей стороны и потому не отыскивал её слабостей <…>»42. Но однажды так складывается, что в руки Толстому попадает «Толковый молитвенник», в котором простым людям объясняется, в каких случаях можно убивать людей, т.е. нарушать одну из самых основных заповедей. Л.Н. Толстой внимательно читает этот молитвенник и находит в нём все десять заповедей Моисея и под каждой – комментарий, эту заповедь уничтожающий. И в конце концов, Л. Толстой убеждается, что «церковное учение, несмотря на то, что оно назвало себя христианским, есть та самая тьма, против которой боролся Христос и велел бороться своим ученикам».

Христос учит, как надо жить и объясняет, почему. Л.Н. Толстой находит, что эти два положения всегда находят отражение во всех мировых религиях. Более того, он придаёт громадное значение распространению знания всех этих религий и в среде простого народа, и в среде интеллигенции. Он выделяет два вида религиозных положений: те, что разъединяют все религии и те, что объединяют их. Различие в религиях порождено различием времени, места и характера народа, в котором они появлялись, а объединяющее начало – это один общий нравственный закон, ради которого и были созданы религии. Л. Толстого очень беспокоит нарастающий атеизм народа. Его причины он видит в том, что люди не знают вероисповеданий других народов. Не зная других вероучений, необразованный в этом плане человек не может отделить в своей религии главное от второстепенного, и если последнее смущает его (что происходит постоянно, по мнению писателя), то человек, не разобравшись, перестаёт верить во всё учение. Поняв же то общее, что есть во всех религиях и что записано в сердце каждого человека, нельзя не приобщиться к закону любви.

Такая философия писателя, конечно, становится камнем преткновения в его отношениях с Церковью. Он приравнивает Христа к пророкам и философам древности, и этого не может простить ему Ортодоксальная церковь.

Л.Н. Толстой не принимал христианство как одну только метафизику. Он с энтузиазмом и вдохновением пытался вернуть евангельской этике подобающее место как религии любви. Практическое христианство — научиться делать добро для другого человека, а не только говорить о добре цитатами из Евангелия.

Толстой находит, что во всех вероучениях всегда есть люди, которые отступают от учения и берутся оправдать свое отступление. Но в христианстве, по его мнению, это проявилось с особой силой. Христианство не потребовало от своих приверженцев никаких поступков. Только принятия церковных таинств, обрядов, которые произведут за него другие люди. Таким образом, «церковь в угоду миру перетолковало метафизическое учение Христа так, что из него не вытекало никаких требований для жизни, так что оно не мешало людям жить так, как они жили. <…> А кончилось это тем, что мир стал жить жизнью, которая стала хуже языческой <…>»43.

Лев Толстой категорически не приемлет церковной обрядности, называя православные ритуалы колдовством: «Стоит только почитать требник и проследить за теми обрядами, которые не переставая совершаются православным духовенством и считаются христианским богослужением, чтобы увидать, что все эти обряды не что иное, как различные приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни.

Для того, чтобы ребенок, если умрет, пошел в рай, нужно успеть помазать его маслом и выкупать с произнесением известных слов.

Для того, чтобы родильница перестала быть нечистою, нужно произнести известные заклинания.

Чтобы был успех в деле или спокойное житье в новом доме, для того, чтобы хорошо родился хлеб, прекратилась засуха, для того, чтобы путешествие было благополучно, для того, чтобы излечиться от болезни, для того, чтобы облегчилось положение умершего на том свете, для всего этого и тысячи других обстоятельств есть известные заклинания, которые в известном месте и за известные приношения произносит священник»44.

Для верующего основой праведной жизни является не только исполнение христианских обрядов, но и – это очень важно – смирение, подчинение воле Бога, и вся жизнь христианина есть аскетизм и служение Богу. Литературный критик А.С. Волжский заметил по этому поводу: «И смирение, и даже аскетизм, казалось бы, принят Толстым и претворен в его душу, однако, смирение это особенное, свое, непослушное своевольное смирение, и аскетизм свой — самочинный, своеумный» 45.

Противоречия между толстовским и ортодоксальным пониманием религии заключается не только в расстановке приоритетов и непримиримости Толстого к делам Церкви. Есть ещё один важный и тонкий философский аспект. Лев Николаевич чуть не в каждой своей публицистической статье призывает к любви, ненасилию, прощению. И не смотря на всё это, осуждает церковную и государственную политику, значит, не принимает историю как благо, а значит, не сумел до конца смириться с волей Божьей. А.С. Волжский сказал по этому поводу так: «Из всех возможных видов искушений самое, быть может, страшное по своей соблазнительности для людей большого сердца, почти неуловимое по своей тонкости и сложности, именно это, странное на первый взгляд, искушение о добре; добром также можно соблазниться и соблазнить, как и злом».46 В этом современник писателя видит причины духовного разрыва Толстого с семьей, с церковью и вообще с бытом. Провозглашая главной ценностью любовь и всепрощение, Лев Николаевич не сумел простить и полюбить тех, кто не любит и не прощает в свою очередь. А значит, до конца принять и полюбить этот мир таким, какой он есть. Эта непримиримость с действительностью находит отражение в его публицистике: «Оно [сердце] громко вопияло против ложной жизни, призывало людей к той жизни, которую требуют откровение, разум и советь, так ещё сильнее, сильнее, чем когда-нибудь, оно вопиёт в наше время».47 Но может ли человек спокойно, без эмоций смотреть на любимых людей, которые мучаются сами и мучают своей жизнью других, и не стремиться изменить это?

Лев Толстой много общался с людьми разных сословий, и никто не смог ответить на вопрос, почему он живёт так, как живёт, и, следовательно, - зачем. В результате своих бесед с людьми Толстой приходит к выводу, что, несмотря на активную деятельность церкви, в социуме нет нравственных основ, которые определяли бы жизнь людей.

Лев Николаевич задаётся вопросом, какова роль церкви в истории и современном обществе? Люди сами отбросили противное учению, как то: рабство, религиозные казни и т.д., и церкви ничего не осталось, как принять свершившееся. Но от церкви, по сути, ничего не осталось, и мир уже живёт без неё. Ни в одной из областей жизни церковь не принимает активного участия. Государственные дела вершатся без ведома церкви, искусство если раньше было в лоне церкви, то сейчас отошло, наука так и вовсе враждебна церкви. Но как же это может быть так, если существует сильный институт церкви?

Чтобы разрешить этот вопрос, Л.Н. Толстой обратился к вопросу об отношении христианского учения к современной жизни. Может ли церковь быть оплотом нравственности в современном обществе? Ответ Толстому представился неутешительным: церковь отжила своё, она больше не нужна. Мир – сам по себе, церковь – сама по себе. Но люди не могут жить без морально-этических норм, поэтому теперь миру, даже живущему вполне самостоятельно от церкви, нужны какие-то новые нравственные основы жизни. Л. Толстой предлагает «сознательно принять те истины учения христианского, которые прежде бессознательно вливались в человечество через орган церкви, и которыми теперь живо ещё человечество»48.

Выбор Толстого не случайно пал именно на христианство. Лев Толстой убеждён, что учение Христа сильно тем, что оно не метафизическое учение о недоступном пониманию, а учение о жизни. Учение Христа шире, чем мировоззрение современного человека, и учение это включает его в себя, но и дает людям к их мировоззрению и ещё нечто, что помогает им обрести счастье. Любой христианин, философ, простой человек может продолжать верить в то, во что верит, это не мешает ему исполнять закон Христа, то есть не гневаться, не блудить, не убивать и так далее.

Но классическое богословие утверждает то, чего нет, и отрицает то, что существует, и при этом разными методами (одним из которых, в частности, является и православная обрядность) отвлекает внимание человека от самостоятельного обдумывания своей жизни, а значит, и правильного поведения по божественным законам. Поэтому, по мнению Льва Николаевича, важно понять и начать исполнять нравственное учение Христа и делать это искренне, от души, а не исповедовать христианство, исходя из правил приличия.

Некоторые духовные лица обвиняют Льва Толстого и в том, что он якобы помышлял создание новой религии, ссылаясь на запись в его дневнике 1855 года: «Разговор о божественном и вере навел меня на великую, громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта — основание новой религии, соответствующей развитию человечества: религии Христа, но очищенной от веры и таинственности; религии практической, не обещающей будущего блаженства, но дающей блаженство на земле». Речь о такой религии, которая бы давала счастье человеку не после смерти, а здесь, на земле. Подчеркивая силу публицистического воздействия, упрекают Толстого в том, что его «Религиозные рассуждения», нашли не десятки, а тысячи прямых последователей, решивших «жить по Толстому», и с годами «толстовство» в его реальном виде все более сближалось с сектантством.

Это было бы справедливо, если бы Толстой действительно основал какую-то религиозную школу или активно распространял своё учение. Но сам же Толстой весьма скептически относился к «толстовцам», всегда подчеркивал, что он не изобретает никакую религию, не навязывает людям «толстовского» понимания бытия. Он просто высказывался по главным человеческим вопросам - вопросам жизни и смерти. Да, у него появились последователи, продолжатели, но сам он не стремился стать для кого-то духовным наставником, непререкаемым моральным авторитетом. Он считал, что любая мысль живет и развивается, и нет ничего страшнее, чем заковать ее в какую-то мертвую схему. Как только идея закована, она умирает.

Отношения Толстого и церкви осложнялись ещё и политическими соображениями сторон. Нравственная проблематика, затронутая Толстым, касалась не только духовной, интимной стороны жизни всякого человека. В его представлении жизнь по христианским заповедям непосредственно отражалась на общественной роли каждого человека. Естественно, идеи Льва Толстого были опасными для самодержавия: в случае, если большое количество людей последует учению Толстого, распадутся такие важные для государственности институты как армия, суд и, самое главное, возникнет опасность для самого самодержавия, которое он, мягко говоря, не поощрял: «После тысячелетних усилий создать что-нибудь похожее на политически реальное тело Россия создала, вместо тела, призрак, чудовищную химеру, полубога, полу-зверя — православное самодержавие, которое давит Россию как бред»49. «Не было такого насилия, такого кощунства, такого непотребства самодержавной власти, которые не благословлялись бы православной церковью»50.

Церковь же, по мнению Льва Николаевича, проповедует философию, согласно которой всё существующее в мире зло не зависит от человека, а послано богом за грехи. Это приводит к тому, что православные люди предпочитают ничего не делать и только лишь подчиняться власть имущим, которые якобы знают, куда вести народ.

Нельзя не видеть, насколько глубоко входили эти политические смыслы в духовный бунт Толстого против господствующей государственной Церкви.

Представители церкви реагируют на выступления Л.Н. Толстого очень эмоционально. Как правило, они выступают в защиту учения церкви путём нападок на Льва Толстого, критикуют учение писателя, часто негативно отзываются и о самом Толстом. Гражданские и церковные власти развернули антитолстовскую кампанию: публицистические произведения писателя не допускаются к публикации, нелегальные распространители произведений Толстого подвергаются притеснениям, церковь устами позднее канонизированного ею Иоанна Кронштадтского признаёт Толстого «предтечей антихриста», создаётся большое количество статей, произведений, критически разбирающих и опровергающих учение Толстого.

Преследованиям подвергались и его друзья, последователи и единомышленники, которые печатали, распространяли или хранили его запрещенные произведения или следовали его призывам не подчиняться правительству. Насаждалась мысль, что толстовство представляло собой новое сектантское направление, которое можно было прибавить к списку различных проявлений религиозного несогласия. Подверглись преследованиям и ссылке сотрудники и друзья Толстого В. Г. Чертков, П. И. Бирюков, Н. Н. Гусев и многие другие.

В 1896 году Толстой послал письмо министрам юстиции и внутренних дел, где утверждал, что такие действия не заставят его замолчать или изменить свою точку зрения, и требовал, чтобы все меры, принимаемые против лиц, сочувствующих ему или распространяющих его произведения, принимались и против него самого.

Известно ходатайство Толстого о Новоселове. Молодой филолог М. А. Новоселов, часто посещавший писателя в Москве, размножил на гектографе его запрещенный рассказ «Николай Палкин» и раздавал оттиски желающим. За распространение недозволенной литературы он вместе с несколькими знакомыми был арестован. Узнав об этом, Толстой отправился в Московское жандармское управление с требованием освободить арестованных. Он доказывал незаконность их ареста, ибо он, Толстой, автор рассказа и главный виновник остается на воле. Начальник жандармского управления генерал Слезкин с любезной улыбкой ответил Толстому: «Граф, слава Ваша слишком велика, чтобы наши тюрьмы могли ее вместить»... Новоселов с товарищами вскоре был освобожден и отделался годом гласного надзора полиции.

Но как бы ни страдали единомышленники Л.Н. Толстого, основной удар приходился на самого писателя. Бескомпромиссную позицию по отношению к Л.Н. Толстому занимал Иоанн Кронштадтский. Его отношение к религиозным исканиям писателя было сугубо отрицательным, можно утверждать, что он был самым ярым, самым непримиримым противником Толстого. Не только в своих сочинениях, но и в своих проповедях он часто упоминает писателя. Вот что говорит об этом современник Иоанна Кронштадтского: «Несколько раз, слушая проповеди о. Иоанна на разные темы, я заметил, что всегда батюшка в них упоминал Льва Толстого и называл его предтечей антихриста и его церковное отлучение признавал справедливым со стороны Синода»51.

И в своих проповедях, и в дневниках Иоанн Кронштадтский не скупится на резкие слова, старается всеми силами убедить русский народ в неправоте писателя. Называя Толстого дерзким, отъявленным безбожником, он обвиняет писателя в ужасной клевете на русское государство и церковь, в желании обратить в безбожников и простой народ, и детей. В своём предсмертном дневнике в записи от 8 октября он пишет о Толстом, который «занимается баснями о каком-то пастушке простосердечном», и желает быть похожим на него: «Какая идиллия! Какая дурь в старости! Какая сатанинская гордость! Не хочу знать Сына Божия, чрез Которого одного можно придти к Богу; не хочу Троицы; не хочу Церкви. Какое невежество, дикость»52.

Толстовскую теорию непротивления злу насилием Иоанн Кронштадтский понимает как потворство всякому злу, по существу - непротивление греху или поблажку греху и страстям человеческим, в чём Толстой якобы уподобляется дьяволу, губящему род человеческий, и становится самым отъявленным противником Христу.

Он видит писателя «ужасным порождением ехидны», покушающимся на основные столпы христианского вероучения, хулящим Бога, Христа и церковь. 6 сентября 1908 года она записывает в своём дневнике: «Господи, не допусти Льву Толстому, еретику, превосшедшему всех еретиков, достигнуть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, которую он похулил ужасно и хулит. Возьми его с земли – этот труп зловонный, гордостью своею посмердивший всю землю. Аминь. 9ть вечера»53.

Митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий), позже первоиерарх Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ), в своих трудах и воскресных проповедях также много внимания уделял разбору религиозных взглядов Л.Н. Толстого. В своих публичных выступлениях Антоний критиковал в новом учении Толстого места, противоречащие не только духу и букве христианского учения, но и, как он полагал, правилам логики. Скрупулезное исследование толстовских сочинений было изложено в пяти обширных статьях Антония, опубликованных в московских и казанских периодических изданиях, выходивших отдельными выпусками и включенных во все собрания сочинений Храповицкого. Л.Н. Толстой стал предметом критики Антония уже в статье "О народных рассказах Толстого" (1886) и в его магистерской диссертации (1887) , а затем в речи "Нравственная идея догмата о Пресвятой Троице" (1892). В 1896 он выпустил брошюру «Нравственное учение в сочинении графа Толстого “Царство Божие среди нас”», в которой подверг резкой критике учение писателя о непротивлении злу насилием.

Антоний Храповицкий объяснял психологические истоки нового вероучителя тем, что Толстой, «будучи, по его собственным словам, человеком безрелигиозным до 50 лет, не руководился никакими определенными правилами или идеалами в своей жизни; под старость в нем проснулись совесть и ненависть к жизни себялюбивой и беспринципной. Он бросился к исканию веры»54. Но непривычность понимания «сверхчувствительного мира» оттолкнула Толстого не только от церкви, но и от Нового Завета, считает Антоний. Толстой, по его мнению, отвергает сверхъестественные истины нравоучения, сохраняя только материалистический атеизм, а Евангелием пользуется только в немногих случаях, когда стремится показать сходство своей, толстовской, морали с учением Евангельским. С точки зрения Храповицкого, толстовская мораль приходит в противоречие с христианской моралью, в которой не говорится непосредственно и категорично о противлении или непротивлении злу насилием. А. Храповицкий, так же как и Толстой, считал насилие над злом грехом, но в отличие от Толстого грехом вынужденным, когда исчерпаны все нравственные средства по отношению к источнику зла, и грехом меньшим по сравнению с безучастием к проявлению зла. Антоний полагал, что высшее добро по учению Толстого заключается в пожертвовании плотским себялюбием, в то время как православная вера призывает к пожертвованию себялюбием духовным, к смирению.

И, тем не менее, Антоний находил, что винить одного только писателя за искажение христианской идеи совершенно несправедливо. «Мы рады, − писал он, − укорять автора новой веры за искажение Православия? Не себя ли самих мы укоряем? Не мы ли вместо исповедания Церкви, т.е. всемирной любви, обнаруживаем только свое житейское самолюбие и себялюбие? Наш языческий быт породил хульника нашей веры, мы сами охулили ее своею жизнью, вместо того, чтобы быть прославителями имени Божия!»55

Считается, что «последней каплей», переполнившей терпение церковных иерархов, стал выход в свет романа «Воскресение». Показательно, что в романе писатель в очередной раз решительно высказался против основных постулатов православной веры и официального христианства.

В ноябре 1899 года архиепископ Харьковский Амвросий, член Святейшего Синода, составил проект постановления Синода об отлучении Толстого. В марте 1900 года митрополит Киевский Иоанникий, первенствующий член Синода, секретным циркуляром обязал все Духовные консистории объявить подведомственному духовенству «о воспрещении поминовения, панихид и заупокойных литургий по графе Льве Толстом в случае его смерти без покаяния»56.

24 февраля 1901 года в «Церковных Ведомостях» появилось «Определение Святейшего Синода о графе Льве Толстом».


Определение Святейшего Синода от 20-22 февраля 1901 года.

Святейший синод в своем попечении о чадах Православной церкви, об охранении их от губительного соблазна и о спасении заблуждающихся, имев суждение о графе Льве Толстом и его противохристианском и противоцерковном лжеучении, признал благовременным обнародовать нижеследующее свое послание.

Изначала Церковь Христова терпела хулы и нападения от многочисленных еретиков и лжеучителей, которые стремились ниспровергнуть ее и поколебать в существенных ее основаниях, утверждающихся на вере в Христа, Сына Бога Живого. Но все силы ада, по обетованию Господню, не могли одолеть Церкви святой, которая пребудет неодоленною во веки. И в наши дни Божиим попущением явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой.

Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно перед всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его матери, Церкви Православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь Святая.

В своих сочинениях и письмах, в множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской; отвергает личного Живого Бога, во Святой Троице славимого, создателя и промыслителя Вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа — Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради человек и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицает божественное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы, Приснодевы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Толстой непрерывно, словом и писанием, к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем неприкровенно, но явно пред всеми, сознательно и намеренно отверг себя сам от всякого общения с Церковью Православной.

Бывшие же к его вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем перед всею Церковью к утверждению правостоящих и к вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбию помышляют о том, что он, в конце дней своих, остается без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословений и молитв Церкви и от всякого общения с нею.

Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины (2 Тим. 2:25). Молимтися, милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь.

^ Подлинное подписали:


Смиренный Антоний, митрополит С.-Петербургский и Ладожский

Смиренный Феогност, митрополит Киевский и Галицийский

Смиренный Владимир, митрополит Московский и Коломенский

^ Смиренный Иероним, архиепископ Холмский и Варшавский

Смиренный Иаков, епископ Кишиневский и Хотинский

Смиренный Маркел, епископ

Смиренный Борис, епископ


Постановление Синода было одобрено Николаем II и перепечатано всеми газетами и многими журналами, а впоследствии появилось в самых различных изданиях.

Как видно из определения, несколько главных иерархов церкви подтвердили факт отпадения Толстого от православной церкви. Можно было бы ожидать, что официальное объявление того, что Толстой находится вне церкви, должно восприниматься как констатация факта. Однако это определение было воспринято обществом как анафема (и воспринимается так до сих пор), не смотря на то, что не являлось таковой по своей форме. Оно выявило широкий спектр расхождений в обществе и вызвало большой общественный резонанс.

После появления определения общество активно заинтересовалось религиозными взглядами Льва Николаевича. Церковь, сама того не желая, надела на писателя ореол гонимого мученика. Бытует мнение, что определение никогда бы не увидело света без участия обер-прокурора Священного Синода К. П. Победоносцева.

Характер отношений Победоносцева и Толстого определяется ещё в начале 1880-х гг., когда Л.Н. Толстой, считая обер-прокурора отзывчивым человеком, пишет письмо Александру III о помиловании народовольцев, убившими его отца, и направляет его К.П. Победоносцеву с просьбой передать государю. В письме он пишет: «Только одно слово прощения и любви христианской, сказанное и исполненное с высоты престола, и путь христианского царствования, на который предстоит вступить вам, может уничтожить то зло, которое точит Россию. Как воск от лица огня, растает всякая революционная борьба перед царем — человеком, исполняющим закон Христа»57.

Однако обер-прокурор Св. Синода был решительным противником помилования. Он отвечает Толстому, что «в таком важном деле все должно делаться по вере. А прочитав письмо ваше, я увидел, что ваша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос - не ваш Христос»58.

Отношения потом так и не наладились. В начале 1896 года, уже в новое царствование, Победоносцев писал своему конфиденту (Рачинскому), что Толстого надо отлучить. Считается, что «последней каплей», переполнившей терпение церковных иерархов, стал выход в свет романа «Воскресение». Показательно, что в романе писатель в очередной раз решительно высказался против основных постулатов православной веры и официального христианства. Важно было и другое - в изображенном в романе обер-прокуроре Топорове современники без труда узнавали Победоносцева.

Сторонники этой точки зрения уверяют, что текст постановления был написан Победоносцевым собственноручно. Членам же Синода в течение двух заседаний пришлось над ним весьма потрудиться, дабы оно не носило характера отлучения.

Есть и другой взгляд на проблему. Столичный митрополит Антоний именно тогда, в конце 1900 г., в частных беседах откровенно признавался, что прямое и гласное отлучение Толстого было бы лучше всего. 11 февраля 1901 г. он направил Победоносцеву письмо, в котором заявлял, что в Синоде все пришли к мысли о необходимости обнародования синодального суждения о графе. Но Победоносцев с самого начала был против синодального акта и даже после его опубликования остался при своем мнении. Он лишь уступил и не воспротивился, как он это умел делать в иных случаях, осуществлению идеи, активно проводившейся митрополитом Антонием. Как вспоминал много лет спустя близкий в те годы к Победоносцеву синодальный чиновник Скворцов, роль обер-прокурора сводилась к пассивному наблюдению за происходившим.

Как отмечает Л.И. Сараскина, формальное определение Синода сопровождалось таким набором частных высказываний духовно авторитетных людей, которые должны были воздействовать на общество, может быть, гораздо сильнее, чем сам факт отлучения. В глазах русского общества православный фундаментализм выставлял Толстого преступником, злодеем, кощунником, едва ли не сатанистом59.

Современники Толстого середины XIX — начала ХХ века стали свидетелями величайшего духовного неблагополучия Церкви, где стояли неверующие под видом верующих. Оказывается, можно было числиться в Церкви, не веря в нее, можно было молиться и поститься, но верить в добро и любовь. Обман казался тем страшнее, что исходил не только от людей, пропивших веру в ночных заведениях, но и от добропорядочных, образованных русских граждан, зачастую имевших и общественный авторитет, и власть, и даже сан.

Почти все, даже близкие к Церкви люди, расценивали это определение не как сакральный акт (каким была бы анафема), а как преходящая, своего рода политическая мера воздействия. В.В. Розанов в своей статье «Об отлучении гр. Л. Н. Толстого от церкви (1902-1906)» писал: «Все это чувствовали, и все остались холодны к решению, безотчетно чувствуя, что в нем нет ни святости, ни религиозности, а исключительно светскость, мирской характер.

Это — мирское дело, только совершенное не мирянами»60. Русское общество буквально раскололось на два лагеря – за и против Толстого.

24 февраля 1901 года, то есть в день публикации Определения, было издано распоряжение Главного управления по делам печати за № 1576 «о непоявлении в печати сведений и статей», относящихся к постановлению Синода. Однако, несмотря на это распоряжение, со страниц многих, черносотенных органов печати посыпались резкие обвинения и призывы покаяться, адресованные Толстому. Со стороны правых черносотенных кругов раздалась критика в адрес Синода: отлучение вместо анафемы было сочтено слишком мягкой, недейственной мерой.

В этот же день, 24 февраля 1901 года, как отмечает в своем дневнике от 6 марта С. А. Толстая, толпа студентов и рабочих, собравшись в Москве на Лубянской площади, кричала: «Ура Льву Николаевичу! Привет великому человеку!» В Хамовнический переулок хлынул поток телеграмм, писем, адресов, корзин с цветами, посетителей — с изъявлением солидарности с Толстым и выражением негодования в адрес Синода. В многочисленных гектографических и рукописных копиях появились язвительные карикатуры, сатирические стихотворения анонимных авторов, в которых высмеивался Синод и превозносилась непреклонность Толстого.

Всемирная слава писателя, его огромная популярность к этому времени были так велики, что народ не безмолвствовал. «По всей Москве только и разговоров, что о студентах и об отлучении Льва Николаевича, на стороне которого симпатия всего простого народа — извозчиков, лавочников, прислуги, не говоря уже о фабричных рабочих»61. «Мужики объясняют это отлучение так: «Это все за нас; он за нас стоит и заступается, а попы и взъелись на него»62.

Не только простые люди оказались на стороне Л.Н. Толстого, но и представители интеллигенции тоже активно поддерживали писателя. Это было довольно закономерно, поскольку среди образованной части российского общества процент православных только по факту, а по существу неверующих, был весьма велик. Строго говоря, почти все они находились вне церковной ограды. Толстой был даже исключением: он глубоко верил, хотя и по-своему.

Современники широко высказывали свою позицию. В. В. Розанов довольно категорично заявлял: «Акт Синода относительно Толстого я считаю невозможным теоретически, а потому и в действительности как бы не составившимся вовсе»63. Доказывая, что Синод не есть религиозное учреждение, не имеющее при этом ни традиций, ни форм, Розанов утверждал, что Синод не имеет и права религиозное религиозно судить. А Толстой, в свою очередь, «при полной наличности ужасных и преступных его заблуждений, ошибок и дерзких слов, есть огромное религиозное явление…»64. Поэтому, по мнению Розанова, такое действие Синода по отношению к Толстому, пережившему годы страданий, поисков, размышлений - это «кощунство, а не серьезный факт; и менее всего — факт «церковной жизни». Отлучение было а-экклезиастично, внецерковно»65.

Д.С. Мережковский находит, что Толстой подменяет хоть и не христианской, но глубокой метафизикой евангельскую мистику, утверждает абсолютное поглощение духовным началом плотского, и в этом смысле Толстой «церковнее, чем сама Церковь, православнее, чем самое православие». Толстой вместе с Ф.М. Достоевским, Вл. Соловьевым, Н.В. Гоголем «твердят одно и то же: Да придет Царствие Твое»66.

Себя Мережковский не отделяет от Толстого, пишет: «мы с Толстым», под «мы» подразумевая, надо думать, интеллигенцию. Он верит писателю потому, что с именно ним Христос, и если утверждать истину, так вместе, погибать – тоже вместе. «Главное, следует помнить, что со стороны Л. Толстого в его отпадении от христианства не было злого умысла, злой воли: кажется, он сделал все, что мог, — боролся, мучился, искал. У него было здесь, на земле, великое алкание Бога, просто не верится, чтобы это ему и там не зачлось. <...> Между таким писателем, как Л. Толстой, и всеми его читателями есть чувство взаимной ответственности, как бы тайная круговая порука: ты за нас — мы за тебя; не можем мы тебя покинуть, если бы даже ты сам покинул нас; ты слишком нам родной; ты — мы сами в нашей последней сущности. Мы не можем, не хотим спастись без тебя: вместе спасемся, или вместе погибнем. Так нам кажется, потому что мы любим его»67. Таковы были отклики современников.

Широкое распространение в русском обществе получило письмо Софьи Андреевны Толстой, направленное 26 февраля, то есть через два дня после отлучения, митрополиту Антонию. Жена Толстого писала: «Горестному негодованию моему нет пределов. И не с точки зрения того, что от этой бумаги погибнет духовно муж мой: это не дело людей, а дело Божье... Но с точки зрения той Церкви, к которой я принадлежу, ... которая громко должна провозглашать закон любви, всепрощения, любовь к врагам, к ненавидящим нас, молиться за всех, — с этой точки зрения для меня непостижимо распоряжение Синода»68.

Митрополит Антоний (Вадковский) вскоре публично ответил графине. 16 марта 1901 года столичный архиерей писал:

"Милостивая государыня графиня Софья Андреевна. Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от церкви вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры в Иисуса Христа, сына бога живого, искупителя и спасителя нашего. На это-то отречение и следовало давно излиться вашему горестному негодованию. И не от клочка, конечно, печатной бумаги гибнет муж ваш, а от того, что отвратился от источника жизни вечной. Для христианина немыслима жизнь без Христа, по словам которого, "верующий в него имеет жизнь вечную и переходит от смерти в жизнь, а неверующий не увидит жизни, но гнев божий пребывает на нем" (Иоанн., III, 15, 16, 36: V, 24), и потому об отрекающемся от Христа одно только и можно оказать, что он перешел от жизни в смерть. В этом и состоит гибель вашего мужа, но в этой гибели повинен только он сам один, а не кто-либо другой. Из верующих во Христа состоит церковь, к которой вы себя считаете принадлежащей, и для верующих, для членов своих церковь эта благословляет именем божиим все значительнейшие моменты человеческой жизни: рождений, браков, смертей, горестей и радостей людских, но никогда не делает она этого и не может делать для неверующих, для язычников, для хулящих имя божие, для отрекшихся от нее и не желающих получать от нее ни молитв, ни благословений, и вообще для всех тех, которые не суть члены ее. И потому с точки зрения этой церкви распоряжение Синода вполне постижимо, понятно и ясно, как божий день. И закон любви и всепрощения этим ничуть не нарушается. Любовь божия бесконечна, но и она прощает не всех и не за все. Хула на духа святого не прощается ни в сей, ни в будущей жизни (Матф., XII, 32). Господь всегда ищет человека своею любовию, но человек иногда не хочет итти навстречу этой любви и бежит от лица божия, а потому и погибает. Христос молился на кресте за врагов своих, но и он в своей первосвященнической молитве изрек горькое для любви его слово, что погиб сын погибельный (Иоанн., XVII, 12). О вашем муже, пока жив он, нельзя еще сказать, что он погиб, но совершенная правда сказана о нем, что он от церкви отпал и не состоит ее членом, пока не покается и не воссоединится с нею. В своем послании, говоря об этом. Синод засвидетельствовал лишь существующий факт, и потому негодовать на него могут только те, которые не разумеют, что творят. Вы получаете выражение сочувствия от всего мира. Не удивляюсь сему, но думаю, что утешаться тут вам нечем. Есть слава человеческая и есть слава божия. "Слава человеческая, как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее отпал; до слово господне пребывает во век" (Петр., I, 24, 25).

И далее, митрополитом Антонием был поставлен очень важный вопрос об отношении Синода к «отпавшему от веры и церкви» Л. Толстого:

«Когда в прошлом году газеты разнесли весть о болезни графа, то для священнослужителей во всей силе встал вопрос: следует ли его, отпавшего от веры и церкви, удостаивать христианского погребения и молитв? Последовали обращения к Синоду, и он в руководство священнослужителям секретно дал и мог дать только один ответ: не следует, если умрет, не восстановив своего общения с церковью. Никому тут никакой угрозы нет, и иного ответа быть не могло. И я не думаю, чтобы нашелся какой-нибудь, даже непорядочный, священник, который бы решился совершить над графом христианское погребение, а если бы и совершил, то такое погребению над неверующим было бы преступной профанацией священного обряда... <...>

И напрасно вы упрекаете служителей церкви в злобе и нарушении высшего закона любви, Христом заповеданной. В синодальном акте нарушения этого закона нет. Это, напротив, есть акт любви, акт призыва мужа вашего к возврату в церковь и верующих к молитве о нем». <...>

В заключение письма была просьба о прощении за то, «что не сразу ответил. Я ожидал, пока пройдет первый острый порыв вашего огорчения. Благослови вас господь и храни, и графа - мужа вашего - помилуй!

^ Антоний, митрополит С.-Петербургский». 69


Митрополит Антоний характеризовал синодальное определение как акт любви и призыва к Л.Н. Толстому вернуться в Церковь, а верующих – к молитве о нём. Позже, в день юбилея Л. Толстого владыка Сергий (Страгородский) предложит молиться о писателе: «Главное же, как бы ни была велика наша национальная гордость писательством Толстого… мы никогда не должны забывать наших обязанностей по отношению к нему просто, как к человеку, жизнь которого не может закончиться на земле…»70.

Архимандрит Сергий (Тихомиров), считал февральское определение св. Синода попыткой, хотя бы страхом изгнания, спасти Л.Н. Толстого. «Церковь молится, чтобы Л. Толстой пришел к познанию истины. Церковь об этом молится, хотя не заявляет официально»71.

Любая церковь всегда находится под давлением как минимум двух сил. Одна идёт сверху, от государства, другая – снизу, со стороны массового сознания. И мировоззрение церкви всегда находится в этих рамках. За них церковь как социальный институт выйти не может, а вот каждый отдельный религиозный деятель – может.

Отношение церковных деятелей к отлучению Толстого тоже не было однозначным.

Например, Иоанн Кронштадтский со свойственным ему страстным напором пишет, что отлучение Толстого от Церкви Святейшим Синодом «озлобило» писателя до крайней степени, «оскорбив его графское писательское самолюбие, помрачив ему мирскую славу. Отсюда проистекла его беззастенчивая, наивная, злая клевета на все вообще духовенство и на веру христианскую, на Церковь, на все священное богодухновенное Писание»72.

Но не все находящиеся в церковной ограде люди воспринимали учение Толстого как богохульство; были и исключения из общего правила.

В предъюбилейные дни 1908 г. – Толстому в августе исполнялось 80 лет – будущий известный историк церкви, богослов Антон Владимирович Карташев, выпускник и преподаватель Санкт-Петербургской Духовной Академии, об отлучении Толстого писал совсем в ином ключе. В статье «Толстой как богослов» он отметил, что главная ошибка церкви не в отлучении Толстого. Это как раз закономерно, ибо он сам, во всеуслышание, исключил себя из её рядов. Ошибка церкви, по его мнению, состоит в её непоследовательности: «Почему она вдруг подняла голос на Толстого, покрывая молчанием множество прежних и настоящих представителей русского общества – ученых, писателей, общественных деятелей, прямо или косвенно разрушающих мировоззрение церкви?»73. И резко заметил: «Отлучать или всех, или никого»74.

Да, Толстой отрицал церковные устои в корне, но он был далеко не единственным представителем русского общества, разрушающим мировоззрение церкви. Многие общественные деятели, ученые, писатели, да и простые люди того времени в своём отрицании церкви были солидарны с Толстым, однако никто из них не подвергся отлучению. Всё было бы иначе, «если бы церковь в этом акте была свободна от услуг политики момента»: «Да и что за лицемерное «духовное воздействие», когда наш церковно-политический строй не допускает категории свободных от религии, так что отлучением от церкви человек лишается паспорта и чуть не гражданского бытия? Какая уж тут «духовность»!..»75

Карташев замечает, что и за рубежом, и в широких народных массах Толстой известен куда более как религиозный проповедник, нежели чем талантливый литератор, и при этом воздействие Льва Толстого на сознание читателей удивительно по своей мощи. Вот как ученый-богослов описывает свою первое прочтение трактата Л. Толстого «Царство Божие внутри вас»: «Я помню, какое подавляющее впечатление произвело на меня «Царство Божие внутри нас», как глубоко ранила и растравила мою совесть, от колыбели связанную с образом церковного Христа, эта заграничная книжка. И читал я ее не наивным мальчиком, а по окончании высшей богословской школы, после давних знакомств со всякими родами критики церкви и христианства. С нескрываемой краской стыда приходилось сознаться, что ни одно из произведений церковной литературы, древней и новой, не могло так обнажить пред моим сознанием горькой истины евангельских слов: «что мне говорите: Господи, Господи! и не делаете того, что Я говорю»76.

Карташов убеждён, что Толстой «провел неизгладимую борозду в сознании не только отдельных богословов, но и в истории русского богословия вообще»77. Духовные люди были вынуждены принять к сведению урок Толстого, раскрыть нравственный смысл догматов церкви.

Карташев утверждает, что Толстой бесконечно прав: «хорошо ли, худо ли Толстой проповедует по всему миру Христово учение – его служение в этом направлении громадно... По смелому почину Толстого слова «Бог» и «Христос» перестали быть запретными для русского интеллигента, а отчасти и в целом мире»78.

Близок к пониманию Карташева и другой религиозный публицист, С.Л. Франк. Подмечая некоторые недостатки в его рассуждениях, он в положительном ключе отзывается об идеях Толстого: «Огромная и самая важная заслуга Толстого состоит в том, что он вскрывает противоречия и непоследовательности господствующего нравственного сознания, показывая, что выводы этого сознания, его каждодневные суждения и оценки не соответствуют его собственным посылкам <…>»79.

Но, отмечает Франк, последовательность Толстого, в конечном счете, работает на прогресс общества: он заставляет общество продумывать до конца моральные посылки, намечает путь для преодоления разногласий между посылками и выводами из них.

Франк считает, что если от нравственной аксиомы Толстого «не противься злому» убрать присущий толстовским рассуждениям догматизм, то останется идея чистого христианства, высказанная Толстым с особой силой: «Нравственная чистота, идеалы любви, и согласия не суть блага, которые можно было бы пускать в оборот, отчуждать, чтобы вознаграждаться впоследствии с лихвою; они суть неотъемлемые достояния личной жизни, с которыми никогда нельзя расставаться, которые всегда должны руководить нашим поведением»80.

Франк замечает, что вставшая перед современным Толстому обществом проблема выбора между личным самосовершенствованием и общественной деятельностью решалась ими по-разному. И на стороне Толстого, утверждавшего нравственный индивидуализм, была значительная часть правды, потому что общественные отношения в последнем счете есть отношения личные, зависящие от участвующих в них людей. По существу, Толстой намечает верный путь общественного прогресса. И выход из тупика, в котором находится общество, - в здоровой и мудрой стороне Толстовского учения.

По Франку, понимание религии у Толстого – это понимание религии как живого, личного, внутреннего отношения человека к Божеству. Идеи Толстого захватывают сознание многих людей, и причина этого не в таланте писателя, а в правдивости религиозного сознания Толстого, отмечает богослов: «Неустанно и сосредоточенно работать над самим собой, безбоязненно искать правду, превыше всего ставить божественную природу человеческой души и мертвость догматов, традиций и стадных привычек в общественной, религиозной и этической жизни заменять свободным поклонением Богу любви в духе и истине - таковы бессмертные заветы Толстого»81.

Все ждали реакции самого Льва Толстого на определение Синода. Он долгое время не хотел публично отвечать на него, однако большое количество писем и сочувствующего, и бранящего толка принудили его пояснить свою позицию. Ответ писателя оказался довольно резким:

«Постановление Синода вообще имеет много недостатков: оно незаконно или умышленно-двусмысленно, оно произвольно, неосновательно, неправдиво и, кроме того, содержит в себе клевету и подстрекательство к дурным чувствам и поступкам»82.

Толстой отмечает, что Определение фактически не носит характер отлучения, хотя воспринимается именно таким образом, а в этом случае оно не имеет того смысла, которое должно иметь официальное отлучение от церкви. Писатель опровергает главный повод появления Определения – широкое распространение толстовского лжеучения: «людей, разделяющих мои взгляды, едва ли есть сотня, и распространение моих писаний о религии, благодаря цензуре, так ничтожно, что большинство людей, прочитавших постановление Синода, не имеют ни малейшего понятия о том, что мною писано о религии, как это видно из получаемых мною писем»83.

Кроме этого, утверждает Толстой, в отношении него никогда не предпринимались попытки «вразумления», как это сказано в Определении. И оно, наконец, вызывает дурное отношение к писателю со стороны непросвещённой общественности, вплоть до ненависти, в чём он мог убедиться по прочтении писем.

То, что Толстой отрёкся от церкви, он признаёт. Но не потому, что восстал на Господа, как пишет об этом Синод, а наоборот, потому что «всеми силами души желал служить ему»84.

Никогда он не заботился о распространении своего учения, а только излагал в сочинениях свои мысли, и не скрывал их от людей, которым были интересны его воззрения.

В своём ответе Толстой бегло перечисляет пункты, в понимании которых он расходился с официальной церковью. Это и отвержение непонятных ему символов Троицы, непорочного зачатия, мифа о первородном грехе и так далее, но полное принятие Бога и признание его истинно существующим. Это и непризнание загробной жизни и мздовоздаяния после смерти, выражающиеся в образах ада и рая, но утверждение вечной жизни души и воздаяния за поступки и здесь и везде. Не признаёт Толстой и церковных таинств, полагая их колдовством.

Завершается ответ Толстого утверждением того, во что он верит: в Бога, в человека Христа, который наиболее полно выразил заповеди Бога, в то, что истинное благо человека — в исполнении воли Бога, которая заключается в любви людей друг к другу, следовательно, смысл жизни человека в увеличении в себе любви.

Таков был ответ Л.Н. Толстого, ставший еще одним (и при этом одним из самых сильных) выступлений писателя против Церкви.

Синодальный акт об отпадении Льва Толстого от церкви, его религиозно-философское учение ещё долго и активно обсуждалась в образованном обществе, проблема была актуальна для современников Толстого, да она актуальна и до сих пор. Дело было не только в Толстом, но и в сложившейся напряженной социальной обстановке. Этим можно было объяснить и то, что в 1900-е годы на Религиозно-философских собраниях обсуждалась тема отношений Л.Н. Толстого и русской церкви.

На этих собраниях происходила встреча интеллигенции с Церковью, диалог после периода нигилизма и отречения от веры. В собраниях принимали участие такие видные деятели русской культуры как Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, Д. В. Философов, В. В. Розанов, В. С. Миролюбов, А. Н. Бенуа, В. А. Тернавцев и др.

Религиозно-философские собрания изначально задумывались как форма диалога между представителями Церкви и русской интеллигенцией, с возможным их последующим объединением на православной почве во имя возрождения России. Но для этого было необходимо, чтобы духовенство признало интеллигенцию новой силой, имеющей те же цели, что и Русская Православная Церковь, и так же ищущей Бога и Истину.

В замысле «Собраний» была неизбежная двусмысленность. И задачу собраний стороны понимали очень по-разному. «Духовные власти» разрешали их скорее по миссионерским соображениям. Интеллигенты же ожидали от Церкви нового действия, ожидали новых откровений. Однако ожидания ни одной из сторон не оправдались. Тем не менее, Собрания продолжались на протяжении полутора лет, и в журнале «Новый путь» регулярно печатались протоколы собраний.

Обсуждение вопроса отношений Толстого и Русской Церкви состоялось после доклада Д.С. Мережковского, который констатировал: «Положение дел таково: соединившись под знамением Л. Толстого, образованные русские люди восстали во имя свободы мысли и совести на догматику и схоластику, сказавшиеся будто бы в определении Синода, принятом всеми, как утверждает по крайней мере сам Л. Толстой, не за простое «свидетельство об отпадении», а за настоящее, хотя и скрытое, отлучение от Церкви, за своего рода церковную «анафему»»85. Таким образом, Мережковский придает первостепенное значение восприятию определения образованными русскими людьми.

Дискуссия выявила целый спектр различных точек зрения на февральский акт 1901 г. Секретарь РФС А. Егоров считал, например, что «удостоверение» св. Синода об отпадении Л.Н. Толстого от церкви имело значение «богословского мнения» иерархов, а не окончательного суда самой Церкви86. При подготовке речи Е.А. Егорова к печати цензор архимандрит (Грановский) попытался откорректировать заявленное, указав на то, что «акт отлучения Толстого не есть осуждение его на вечные адские мучения, а только снятие с него «священного звания» христианина»87. Данное замечание весьма характерно тем, что по существу позволяет рассматривать термин «отлучение» как фиксацию «отпадения». Не случайно неправильность посыла Е.А. Егорова, акцентировавшего внимание на «чисто юридическом характере» синодального акта, отметил другой активный участник РФС, В.А. Тернавцев, подчеркнувший, что «отпадение Толстого бесспорно, и оно страшнее, чем отлучение». Это указание в дальнейшем было поддержано председателем Собраний, епископом Сергием (Старгородским), напомнившим участникам заседаний, что «в существе дела объявление об отпадении от веры более страшно, чем отлучение»88. Владыка подчеркнул именно это положение, заметив: «поскольку человек сам, добровольно отпал от Церкви, он к ней более не принадлежит, и со стороны последней остается только засвидетельствовать это». В случае с Л.Н. Толстым так и произошло: «его не нужно было отлучать, потому что он сам сознательно отошел от Церкви»89. Не забыл епископ и мистической стороны дела, упомянув о том, что «правда этого отлучения основывается не на юридическом праве Церкви располагать вечною жизнью людей, а на внутренней правде этих действий, то есть, раз человек потерял возможность к вечной жизни, он фактически лишается ее, фактически отлучается от нее церковным актом»90.

Как видим, в пылу полемики владыка, очевидно случайно, подменил слово «отпадение» «отлучением», невольно продемонстрировав сложность юридически определиться со словом «отпадение». То, что проблема восприятия февральского определения существовала и в среде «ученых монахов», продемонстрировал также вице-председатель РФС архимандрит Сергий (Тихомиров), сказавший в своей речи о произнесённой «теперь» анафеме над Л. Толстым, а чуть позже, в той же речи, указавший на объявление Церкви об отпадении писателя91. Подобные оговорки имеют самостоятельное значение, демонстрируя не столько терминологическую «небрежность» богословов, сколько их недостаточную подготовленность к тем вопросам, которые ставились богоискателями на «толстовских» заседаниях РФС.

В связи со сказанным кажутся весьма показательными следующие слова архимандрита Сергия (Тихомирова), сказанные в ответ В.П. Протейкинскому: февральским определением св. Синод («уста Русской Церкви») старался, хотя бы страхом изгнания, спасти Л.Н. Толстого. «Когда св. Синод объявил об отпадении Толстого, - говорил отец Сергий, - он не сделал ничего нового в сравнении с тем, что обыкновенно делается при анафеме. Церковь молится, чтобы Л. Толстой пришел к познанию истины. Церковь об этом молится, хотя не заявляет официально92.

Таким образом, анафема оказалась приравнена к констатации отпадения того, что уже не считал себя членом Церкви. Но один ли Лев Николаевич считал себя далёким от Церкви?

То, что это проблема более широкая, доказывают и слова архимандрита Сергия (Тихомирова), в конце концов заявившего: «Христос интеллигенции – Христос благожелательный, но в учении Церкви важны моменты нравоучительный, догматический и мистический. Двух последних моментов интеллигенция не признает, и поэтому мы говорим на разных языках»93. В то же время эта «разноязыкость» и была, очевидно, препятствием, помешавшим русскому образованному обществу без оговорок солидаризироваться с выраженным в февральском 1901 г. определении св. Синода мнением Православной Российской Церкви о Льве Толстом.

Кризис веры был характерен не для одного Толстого, но и для всего его времени. Обрядовая церковность, поддерживаемая силой привычки и государственной необходимостью, на фоне выхолощенности религиозного сознания, - всё это не могло не разлететься в прах при первом же взрыве революции. С таким «ненастоящим» христианством Толстой боролся всеми силами своей правдолюбивой души.

Значительная часть русского общества поддержала писателя и осудила решение церкви об отлучении Толстого. Лев Николаевич в течение последующих месяцев получил огромное количество разных писем – и ругательных, и с выражением сочувствия. Александр Никифорович Дунаев, один из друзей Льва Николаевича, собравший письма и телеграммы, полученные Толстым по случаю его отлучения, в письме к В. Г. Черткову говорит: «Сочувственных писем так много, что печатать их все значило бы десятки раз повторять те же мысли, только в разных выражениях».

Л.Н. Толстому выражают сочувствие люди разного умственного и нравственного уровня: это и крестьяне, и рабочие, и студенты, и интеллигенты; живущие в России и за границей, молодые и пожилые.

Вот одно из характерных писем писателю, от русской колонии в Женеве:

"Дорогой Лев Николаевич. Мы вполне уверены, что нелепое распоряжение синода от 22 февраля сего года не могло нарушить спокойствия и бодрости вашего духа. Но присутствуя при факте этого наглого лицемерия, мы не можем удержаться, чтобы не выразить вам нашего горячего сочувствия и солидарности с вами во многих "преступлениях", взводимых на вас синодом. Мы искренно желали бы удостоиться той чести, которую оказал вам синод, отделив такой резкой чертой свое позорное существование от вашей честной жизни. По своей близорукости синод просмотрел самое главное ваше "преступление" перед ним - то, что вы своими исканиями рассеиваете тьму, которой он служит, и даете сильный нравственный толчок истинному прогрессу человечества. За это мы приносим вам нашу глубокую благодарность и от души желаем продления вашей жизни еще на многие годы"94.

Другое, уже анонимное послание:

"Ваше отлучение от церкви повергло всех в страшнейшее негодование, даже тех, кто не любит вас. Они этим отлучением сделали только то, что вы стали всем еще дороже. У меня есть маленький племянник, ему нет еще и года, мы его назвали Львом в честь вас; он знает ваш портрет, и когда скажешь: "Левушка, покажи, где Лев Николаевич", - он тянется ручонками к вашему портрету. Мы научаем его любить вас и жить так, как учит Христос и вы, его последователь истинный и нелицемерный"95.

Весьма оригинально проявилось сочувствие Льву Николаевичу на передвижной выставке картин в Петрограде, совпавшей с отлучением. На выставке был представлен, в том числе, и портрет Льва Толстого, что дало обществу повод выказать своё отношение к постановлению Синода и к писателю.

Сначала группа посетителей выставки послала такую телеграмму:

"Присутствующая публика на передвижной выставке при виде вашего портрета слилась в едином порыве благожелания и горячей признательности великому учителю жизни"96.

Подписалось немедленно 598 лиц. Но, не будучи уверены в исправной доставке этой телеграммы, посетители послали копию с нее по почте, в сопровождении следующего письма:

"До сих пор мы не знаем достоверно, вручена ли вам эта телеграмма, поэтому считаем долгом попытаться передать ее другим путем, в настоящем письме, а вместе с тем прислать подлинные подписи и сообщить вкратце о том, что произошло перед вашим портретом.

Появление портрета на выставке дало обществу повод высказать свое осуждение синоду и выразить свои симпатии вам за вашу постоянную отзывчивость на все явления русской жизни, за ваш неумолчный и смелый призыв к исканию правды и к борьбе за нее. Собравшаяся с этой целью публика уже с 12 часа стала тесниться перед вашим портретом и ожидала с нетерпением почина в устройстве овации. Часу во 2-м студенты начали украшать портрет гирляндами из живых цветов, раздались громкие аплодисменты. Затем в течение 3-4 часов портрет несколько раз осыпали массою зелени и цветами, слышались возгласы "долой Победоносцева!" и "ура Льву Николаевичу!", дружно подхватываемые всеми. Все единодушно приняли предложение послать приветственную телеграмму, и скоро люди всякого звания и положения покрыли ее своими подписями. Расходясь, каждый уносил на память по цветку от портрета. Всех объединяло чувство сердечной признательности к борцу за свободу совести и проповеднику истинной любви к ближнему"97.

Портрет был найден "соблазнительным" и по приказанию начальства снят с выставки. Когда новая группа захотела снова украсить его цветами, то, узнав о его снятии, послала Л. Толстому в Москву гирлянду цветов с такой запиской:

"Не найдя вашего портрета на выставке, посылаем вам нашу любовь".

Одна заведующая общественной библиотекой собрала около 2.000 отзывов, большинство из которых было оставлено молодыми читателями. Вопрос был поставлен такой: кого вы считаете вашим любимым писателем и какое самое любимое произведение этого писателя. Из 2000 ответов около 700 выпало на долю Льва Николаевича, затем шел Горький (около 600) и Достоевский (около 500). Наиболее читаемой книгой оказался роман Л. Н. Толстого "Воскресение". Он упоминался как любимая книга около 300 раз98.

Можно сказать, Д.С. Мережковский выразил общественное мнение в словах: «…если вы отлучили от церкви Л. Толстого, то отлучите и нас всех, потому что мы с ним, а мы с ним потому, что верим, что с ним Христос»99.


1   2   3   4

Скачать, 32.12kb.
Поиск по сайту:

Загрузка...


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru