Загрузка...
Категории:

Загрузка...

Е. В. Постоевой Религиозно-философская публицистика Л. Н. Толстого

Загрузка...
Поиск по сайту:


страница3/4
Дата16.03.2012
Размер0.96 Mb.
ТипРеферат
Подобный материал:
1   2   3   4
Глава 3.

Уход и смерть Л.Н. Толстого


Лев Толстой не оставлял своих духовных поисков до самых последних дней. Об этом говорит и то, что незадолго до смерти, он ушёл из своего родового гнезда, из Ясной Поляны, буквально в неизвестность.

По свидетельству одного из ближайших друзей писателя В.Г. Черткова, Лев Николаевич на протяжении долгого времени чувствовал невозможность своей жизни в барском доме, жизни, противоречащей его убеждениям, но не мог оставить эту жизнь, потому что это значило бы оставить семью и причинить боль самым близким и любимым людям. Такие мысли посещали писателя ещё в начале 1880-х гг., после его духовного перелома, когда начала оформляться новая для Льва Николаевича философия жизни.

В своём письме к своей жене, Софье Андреевне в 1897 году он писал: «мне <…> всеми силами души хочется этого спокойствия, уединения и хоть не полного согласия, но не кричащего разногласия своей жизни с своими верованиями, с своей совестью»100.

Для Толстого было бы облегчением уйти из дома, начать вести жизнь, согласную его верованиям. Однако уйти было непросто. Почему? В.Г. Чертков отвечает на этот вопрос следующим образом: «...если бы он ушел из яснополянского дома, то при его преклонных летах и старческих болезнях, он уже не смог бы теперь жить физическим трудом. Не мог бы он также пойти с посохом по миру и заболеть и умереть где-нибудь на большой дороге, или прохожим странником в чужой избе. Как бы привлекателен ни был для него самого такой конец и как бы театрально-блестяще это ни показалось той толпе, которая в настоящее время его осуждает, — он не мог бы так поступить из простой любви к любящим его людям, к своим дочерям и близким по духу друзьям...»101. Далее автор книги пишет: «Оснований для того, чтобы уйти, у него также было много в течение последних тридцати лет его жизни; и, хотя до поры до времени они не могли перевесить того, что удерживало его при семье, тем не менее сами по себе они были очень веские... он мучительно сознавал — и чем дальше, тем мучительнее — всю несправедливость, весь грех барской обстановки его домашней жизни среди окружавшей его бедноты и никогда не прощал себе своего участия в этой обстановке...»102.

Но в октябре 1910 года произошел случай, сполна показавший, что его дальнейшая жизнь вместе с женой в праздности и богатстве только развращает её и делает его жизнь всё невыносимее.

В ночь с 27-го на 28-е октября Лев Николаевич, услышал и увидел сквозь щели своей двери, как Софья Андреевна (жена писателя), тихо прокравшись в его кабинет, обыскивала бумаги на его письменном столе. Затем она, вернувшись к себе и заметив свет в его комнате, вошла к нему в спальню и стала с заботливым видом осведомляться об его здоровье. Это хладнокровное притворство с ее стороны сразу, по-видимому, разрушило последние иллюзии Льва Николаевича. Еще только за несколько дней перед тем он умилялся тому, с какой заботливостью Софья Андреевна, также войдя ночью в его спальню, закрепляла, взобравшись на стул, не плотно притворенную форточку в его окне. Теперь он вспомнил, что слышал шорох в своем кабинете и в предыдущие ночи, и ему внезапно раскрылась действительная цена этих забот Софьи Андреевны о нем. Случай обнаружил перед ним ту ужасную, систематическую комедию, которая разыгрывалась изо дня в день вокруг него и в которой ему приходилось бессознательно играть центральную роль103.

В 3 часа ночи 28 октября (10 ноября – по новому стилю) 1910 года, устав от внутрисемейных раздоров, тайно от большинства родных (прежде всего от жены), 82-летний Толстой, сопровождаемый личным врачом Д. П. Маковицким, покинул Ясную Поляну и отправился буквально в неизвестность. Маковицкий так записывает в дневнике: «Л. Н., поговорив с Александрой Львовной, рассказал ей, что́ его побудило сейчас уезжать и куда поедет; предполагал в Шамордино; если в другое место, то уведомит ее телеграммой.104

После своего ухода Л. Толстой не допускал мысли о своем возвращении к Софье Андреевне. Когда Александра Львовна, несколько дней спустя спросила его, может ли он пожалеть о своем поступке, он ответил: «Разумеется, нет. Разве может человек жалеть о чем-нибудь, когда он не мог поступить иначе».

А почему он не мог поступить иначе — он высказал ей же в своем письме от 29 октября:

«... Мне с этим подглядыванием, подслушиванием, вечными укоризнами, распоряжением мной, как вздумается, вечным контролем, напускной ненавистью к самому близкому и нужному мне человеку, с этой явной ненавистью ко мне и притворством любви... такая жизнь мне не неприятна, а прямо невозможна, — если кому-нибудь топиться, то уж никак не ей, а мне... Я желаю одного: свободы от нее, от этой лжи, притворства и злобы, которой проникнуто все ее существо... Все ее поступки относительно меня не только не выражают любви, но как будто имеют явную цель убить меня...»105 Но высказав свою горечь дочери, он тотчас же спешит оговориться: «Видишь ли, милая, какой я плохой. Не скрываюсь от тебя»106.

Вместе с тем было бы совершенно ошибочно заключить, что, оставивши Софью Андреевну, он сохранил к ней дурное чувство и не в силах был ее простить. Напротив, почти одновременно с приведенным письмом к своей дочери, он написал своей жене такое трогательное, сердечное письмо, которое не оставляет ни малейшего сомнения в его истинной любви к ней. На следующий затем день он писал своим двум старшим детям, прося их успокоить их мать и высказывая им, что он испытывает к ней самое искреннее чувство сострадания и любви. И он не только жалел Софью Андреевну, но у него было столько истинной любви к ней, что он мог от чистого сердца простить ее и сам просить у нее прощения.

Итак, Л. Толстой первым делом отправляется в Оптину пустынь.

Оптина пустынь была духовным центром, неразрывно связанным с русской культурой XIX — начала XX века. Сюда, в Оптину пустынь, к старцам приезжали многие представители русской интеллигенции: супруги И. В. и Н. П. Киреевские, Н. В. Гоголь, В. А. Жуковский, Ф. И. Тютчев, И. С. Тургенев, П. А. Вяземский, Ф. М. Достоевский, В. С. Соловьев, К. Н. Леонтьев и многие другие.

До этого Лев Николаевич также неоднократно приезжал в монастырь беседовать со старцами. Л.Н. Толстой посещал Оптину пустынь неоднократно. Предполагают, что впервые он побывал здесь в 1841 г. еще ребенком на похоронах тетки А.И. Остен-Сакен, умершей и похороненной в Оптиной пустыни. Могила ее не сохранилась.

В первый раз в сознательном возрасте Лев Николаевич Толстой приезжает в Оптину пустынь в июле 1877 года с Н.Н. Страховым из Москвы чтобы познакомиться со старцем Амвросием и другими монахами. Остановился Л. Толстой в странноприимной гостинице, где гостиничником оказался бывший крепостной Толстых. Днем 26 июля Толстой беседует со старцем Амвросием и архимандритом Ювеналием (Половцевым, бывшим гвардейским офицером). Ювеналий пригласил к себе других монахов, говорили о политике и о религии. На другой день Л. Толстой еще раз побывал у Амвросия. В этот же день писатель отстаивает в монастыре всенощную.

По словам биографа Льва Толстого П.И. Бирюкова, свидание Л.Н. Толстого и Н.Н. Страхова со старцем не удовлетворило ни писателя, ни старца. Софья Андреевна, напротив, утверждает, что Лев Николаевич разговором со старцем остался «на этот раз очень доволен, признав мудрость старцев и духовную силу отца Амвросия».

О том, какое впечатление Толстой произвел на монахов Оптиной пустыни во время пребывания там, ему сообщил Н.Н. Страхов в письме от 16 августа 1877г.: «Отцы хвалят Вас необыкновенно, находя в Вас прекрасную душу. Они приравнивают Вас к Гоголю и вспоминают, что тот был ужасно горд своим умом, а у Вас нет этой гордости. Боятся, как бы литераторы не набросились на Вас за 8-ю часть («Анны Карениной») и не причинили Вам горестей.

Меня отец Амвросий назвал "Молчуном" и вообще считают, что я закоснел в неверии, а Вы гораздо ближе меня к вере. И о. Пимен хвалит вас, он-то и говорил о Вашей прекрасной душе,- очень было и мне приятно услышать это. Отцы ждут от Вас и от меня обещанных книг и надеются, что мы еще приедем».

2 сентября Л. Толстой ответил Страхову: «Сведения, которые вы сообщили мне о воспоминаниях о нас оптинских старцев, и вообще воспоминания о них мне очень радостны».

Впоследствии Л.Н. Толстой так отзывался о старце Амвросие: «Этот о. Амвросий совсем святой человек. Поговорил с ним и как-то легко и отрадно стало у меня на душе. Вот когда с таким человеком говоришь, то чувствуешь близость Бога»107.

В 1882 году писатель отправляется пешком в Оптину пустынь. Он приглашает с собой слугу С.П. Арбузова и учителя Яснополянской школы Д.Ф. Виноградова. Отправились пешком в Оптину пустынь 10 июня. 11 июня Толстой пишет письмо жене, что «…его путешествие приятно, полезно и поучительно очень. Нельзя себе представить, до какой степени ново, важно и полезно для души (для взгляда на жизнь) увидать, как живет мир Божий, большой настоящий, а не тот, который мы устроили себе и из которого не выходим».

14 июня паломники пришли в монастырь к вечерней трапезе. Ночевали в гостинице третьего класса. 15 июня Толстой посетил архимандрита Ювеналия и старца Амвросия, у которого провел два часа. 16 июня пошли в обратный путь в Ясную Поляну. Позднее в письме И.С. Тургеневу Л.Н. Толстой так пишет о своем путешествии в Оптину пустынь: «Паломничество мое удалось прекрасно. Я наберу из своей жизни годов пять, которые отдам за эти десять дней»108.

В третий раз он побывал в Оптиной пустыни в феврале 1890 году вместе с дочерьми и племянницей. На этот раз он также беседовал со старцами, и тогда имел самую продолжительную беседу с отцом Амвросием. Но их впечатление друг от друга на этот раз оказалось совершенно другим. После этой беседы в дневнике Лев Николаевич пишет: «Амвросий - жалок, жалок своими соблазнами до невозможности. По затылку бьёт, учит… монастырь духовное сибаритство».109 Амвросий, в свою очередь, о Толстом скажет: «Горд очень».

Когда в 1910 г. Лев Толстой ушёл из Ясной Поляны, то прежде всего путь его лежал в Оптину пустынь. 28 октября Л. Толстой с сопровождавшим его Д.П. Маковицким добрался до Козельска, ближайшего к монастырю города. В 8.30 вечера прибыли в Оптину пустынь, остановились в монастырской гостинице. В летописи скита сохранились слова Толстого о том, что он приехал поговорить со старцами.

По воспоминаниям Д.П. Маковицкого, на следующий день Толстой дважды выходит на прогулку с намерением побеседовать со старцами. Рано утром отправляется гулять к Предтеченскому скиту, где жил знакомый Толстого старец Иосиф. По словам А. П. Сергеенко, «В 12-м часу Лев Николаевич опять ходил гулять к скиту.

Вернувшись, вошел ко мне и сказал:

— К старцам сам не пойду. Если бы сами позвали, пошел бы.

У Льва Николаевича видно было сильное желание побеседовать со старцами. Вторую прогулку (Лев Николаевич утром по два раза никогда не гулял) я объясняю намерением посетить их. <…>»110

Это неожиданное посещение Л.Н. Толстым Оптиной расценивается некоторыми исследователями как попытка покаяния и примирения с Церковью. Однако Маковицкий, бывший с Л.Н. Толстым в те дни рядом, считает, что писатель желал видеть отшельников-старцев не как священников, а как отшельников, поговорить с ними о Боге, о душе, и посмотреть их жизнь, и узнать условия, на каких можно жить при монастыре. И если можно — подумать, где ему дальше жить.

Важно учитывать и слова самого Толстого, записанные им после беседы с архиепископом Тульским Парфением 22 января 1909 года: «... возвратиться к Церкви, причаститься перед смертью я так же не могу, как не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки, и потому все, что будут говорить о моем предсмертном покаянии и причащении, — ложь...».

Должно быть, Л.Н. Толстой искал в Оптиной не примирения с Церковью, а ответы на важные для него, глубокие духовные вопросы.

Л.Н. Толстой рассматривает возможность остаться в монастыре насовсем. Маковицкий вспоминает, что в Оптиной Л. Н. Толстой был спокоен и был не прочь там остаться.

Днём того же дня, 29 октября, Л. Н. Толстой отправляется в Шамордино, где жила его сестра, Мария Николаевна, шамординская монахиня, они долго беседовали вдвоем. Потом она вспоминала слова Льва Николаевича о том, что он был в Оптиной, что там хорошо, что он с радостью надел бы подрясник и жил бы, исполняя самые низкие и трудные дела, но что он условием поставил бы не принуждать его молиться, чего он не может.

На замечание сестры, что и ему бы поставили условием ничего не проповедовать и не учить, граф ответил: «Чему учить, там надо учиться», - и говорил, что на другой день поедет на ночь в Оптину, чтобы повидать старцев.

Дочь Л.Н. Толстого, Александра Львовна, приехавшая вечером, настаивала на скорейшем отъезде. Но Л.Н. Толстой не хотел.

«Когда Александра Львовна высказала опасение, что Софья Андреевна уже в пути сюда; что утром прибудет; что надо собираться и утром в другое место уехать, Л. Н. сказал:

— Надо обдумать. В Шамордине хорошо.

Рассказал про квартиру в деревне, где поселится:

— Не хочу вперед загадывать».111

Однако ранним утром следующего дня Л. Н. Толстой решил уехать из Шамордина утренним поездом дальше, так и не определившись, куда.

Дорога оказалась для него непосильной: в пути Л. Н. Толстой заболел (обнаружилось воспаление легких) и писатель с сопровождающими вынуждены были сойти с поезда на маленькой железнодорожной станции Астапово (ныне – Лев Толстой) Рязанского уезда.

В доме начальника станции Озолина, предоставившего великому писателю свои комнаты, он провел последние семь дней своей жизни. И даже будучи больным, Лев Толстой постоянно размышлял, пока это позволяло его физическое состояние. Утром первого дня Толстой продиктовал дочери в записную книжку следующее: «Бог есть неограниченное Все, человек есть только ограниченное проявление Бога" и спустя некоторое время велел добавить: "Или еще лучше так: Бог есть то неограниченное Все, чего человек сознает себя ограниченной частью. Истинно существует только Бог. Человек есть проявление его в веществе, времени и пространстве. Чем больше проявление Бога в человеке (жизнь) соединяется с проявлением (жизнями) других существ, тем больше он существует. Соединение этой своей жизни с жизнями других существ совершается любовью...»112

По воспоминаниям В.Г. Черткова, самая смерть Л. Н. произошла так спокойно и тихо, что произвела на него умиротворяющее впечатление: «Я вспомнил представление Льва Николаевича о жизни человеческой как о проявлении духа Божьего, временно заключенного в пределы личности и стремящегося преодолеть эти пределы для того, чтобы слиться с душами других существ и с Богом. И я особенно живо почувствовал, что жизнь, при таком ее понимании, есть ничем ненарушимое благо, и смерти нет»113.

В контексте болезни Толстого факт отлучения создал дополнительную проблему: решить духовным иерархам, что делать в случае его смерти, было совсем непросто. Во время его болезни в 1901-1902 г.г. Синод решил, что Толстого следует похоронить по христианскому обряду, но с отправлением лишь тех ритуалов, которые предназначены для неверующих. Затем, осознав несовершенство этого плана, церковники решили предпринять все от них зависящее, чтобы Толстой мог быть похоронен как обычный православный. Победоносцев распорядился, чтобы подле умирающего Толстого присутствовал священник, дабы в последнюю минуту склонить писателя к возвращению в лоно православной церкви - а, возможно, и просто сфальсифицировать его покаянную исповедь. Рассчитывая, что священника оставят с Толстым наедине, авторы плана предполагали затем сообщить всему миру, что на смертном одре писатель покаялся - вне зависимости от его реального решения.

Схожий план попытались осуществить и в 1910 году. Митрополит Антоний посылает Толстому личное письмо, умоляя примириться с Богом и Его Церковью. 5 ноября Синод отдаёт распоряжение одному из оптинских иеромонахов ехать к Толстому «для предложения ему духовной беседы и религиозного утешения в целях примирения с Церковью». Настоятель телеграммой запрашивает у епископа Вениамина, можно ли присоединить Толстого к Церкви в случае, если он раскается. Епископ Вениамин на это отвечает, что пусть посланное для беседы с Толстым лицо доложит о её результате, и тогда епископ сможет посовещаться с Синодом. И эта готовность и желание Церкви принять «отступника» в своё лоно очень показательна, а решение этого вопроса на столь высоком уровне ещё раз подчёркивает значение, которое придавали этому человеку.

Далее, телеграммой иеромонах запрашивает у начальника станции Астапово, на месте ли граф, если нет, то где его можно найти. На это семья Толстого просит священнослужителя не выезжать ко Льву Николаевичу. Тем не менее, отец игумен Варсонофий, во исполнение синодального распоряжения, выехал к графу Толстому в Астапово.

Не смотря на то, что отец игумен Варсонофий употребил все старания побеседовать с графом Толстым, ему это так и не удалось. Дочери и сыновья отвечают отказом на его просьбу сообщить графу о желании о. игумена побеседовать с ним.

Ситуация с Толстым создавала и другие проблемы для министерства внутренних дел. Как только стало известно об уходе Толстого из Ясной Поляны, тайная полиция начала отслеживать его передвижения, а в Астапово не преминула установить контроль над представителями прессы и прочими присутствующими. Среди телеграмм, посылаемых с астаповского телеграфа, было множество шифрованных рапортов агентов. Эти люди также следили за движением поездов через станцию, разрешали или запрещали конкретным людям оставаться в Астапове, командовали репортерами и фотографами. Пятого ноября в Тулу было тайно вызвано шестьдесят кавалеристов, а два дня спустя, когда Толстой скончался, к ним присоединились подкрепления из состава местных воинских частей.

Два факта русской жизни начала века потрясли русское общество - отлучение Л.Н. Толстого и смерть уже отлучённого писателя. Предшествовавший смерти Л.Н. Толстого уход из Ясной Поляны, ставший личной и семейной драмой для писателя, завладел воображением широких масс в России, одновременно возродив интерес к религиозным исканиям Л.Н. Толстого. В предсмертные дни Толстой, как казалось, наконец, попытался на деле привести свою жизнь в соответствие с этическим учением, изложенным в его статьях и книгах. Для русских людей было важно, покается ли он, придет ли в лоно церкви перед кончиной, как будут хоронить отлученного, будет ли крест на его могиле.

В том, что касалось похорон, семья Толстого руководствовалась его личной волей. Над писателем не справляли никаких церковных обрядов, в соответствии с волей писателя, на его могиле не установили креста.

Похороны Л.Н. Толстого в Ясной Поляне стали событием общероссийского масштаба. 9 (22 по новому стилю) ноября 1910 года несколько тысяч человек собралось в Ясной Поляне на похороны Льва Толстого. Среди них были местные крестьяне и московские студенты, друзья писателя и поклонники его творчества.

Толпа, соблюдая полный порядок, с тихим пением проводила от станции до усадьбы гроб Толстого; выстроившись в очередь, люди молча входили в комнату, где было выставлено для прощания тело; когда же гроб опускали в могилу, все присутствующие благоговейно преклонили колени. Когда же вся толпа разом опустилась на колени, остался стоять только один человек - этот полицейский. При виде такой непочтительности собравшиеся немедленно приструнили полицейского: «Ему закричали: "Полиция, на колени!", и он покорно опустился на колени»114.

Утром в день похорон в Московском университете собралось восемь тысяч студентов. Их шумный митинг завершился уличным шествием. Две тысячи людей, присутствовавших на самих похоронах, соблюдали порядок. Вокруг процессии выстроилась живая цепь. Поочередно выступили три хора, насчитывавшие вместе семьсот человек. Хотя около ста студентов пожелало выступить с надгробными речами, в итоге все ораторы воздержались, уважая решение семьи писателя. Как рассказал приезжему горожанину один местный крестьянин: «Хорошо хоронили!... Студенты больно пели. Порядок был. Студенты цепь сделали и мы цепь, порядок был».

Сын Толстого отмечал: «Для того времени это было непривычно, но я думаю, что отсутствие духовенства только способствовало торжественному настроению большинства прибывших на похороны». Несколько присутствующих упали в обморок, возможно, из-за ощущения, что происходит, как выразился один студент, «нечто действительно великое, необычное».

По мере того, как похороны распространялись по стране хронологически, материально и идеологически (позднее этот период стал известен под названием «Толстовские дни»), становилось все яснее, что Россия, какой она оказалась в свете смерти Толстого, имела мало сходства с описанной в «Войне и мире» страной. В городах, помимо традиционных литературных вечеров и памятных мероприятий, начались самые значительные со времен революции 1905 года демонстрации - опять же в память о Толстом.

В университетах всей страны продолжались массовые собрания студентов, кончавшиеся дерзкими уличными демонстрациями и арестами; были пострадавшие. Начинали размываться границы между публичным поминовением и политической деятельностью: на демонстрациях появились транспаранты с призывами к отмене смертной казни. Заявлялось, что упразднить эту меру наказания - значит наилучшим образом увековечить память Толстого, который был яростным противником казней («Не могу молчать») и в последние дни своей жизни работал над статьей на эту тему.

Похоронили Л.Н. Толстого в лесу, на краю оврага, где в детстве он вместе с братом искал «зеленую палочку», хранившую «секрет», как сделать всех людей счастливыми.

Образованное общество очень сочувственно отозвалось на смерть писателя. Зимой 1910 года газеты и журналы были переполнены статьями и письмами, где поднималась одна и та же тема: значение смерти Толстого и феномена гражданских похорон для России. Часто звучал вывод об эпохальности произошедшего. Одни - к примеру, «нововременцы» - рисовали картину политического хаоса и маниакального мифотворчества, стремились рассеять возникшую вокруг смерти Толстого харизматическую ауру, стараясь мобилизовать существующие в обществе фобии и антипатии. Другие - как-то, авторы «Вестника Европы» - подчеркивали дисциплинированность искреннюю любовь участников мероприятий к Толстому, а также восхищались пробуждением политического и нравственного самосознания нации. В декабрьском номере «Вестника Европы» за 1910 год Толстому был посвящен целый ряд статей.

Автор одной из них отдаёт должное аудитории вечера памяти Льва Толстого в Петербурге, который был организован при том условии, что зрители будут спокойно реагировать на произносимые речи. Тысяча семьсот присутствующих выразили свое уважение к Толстому, «свято исполнив» требование. «Это такой показатель общественного воспитания», - утверждал автор, - «которому за границей могут только позавидовать». Описывая отклик на смерть писателя в «провинции», другой автор выворачивал наизнанку идеи «нововременских» публикаций, отводя правительству и церкви роль злодея. Автор «Вестника Европы» выражал надежду, что репрессии против людей, желавших почтить память Толстого (ратовавшего за мир и справедливость) стали важным уроком, новым значительным шагом на пути к политическому просвещению общества. Более того, в своей реакции на недавние события общество объединилось, а всякий акт подобного единения оказывает очищающее, целительное действие на общественную жизнь. Третья статья в том же номере оспаривала обвинения, будто демонстрации были спровоцированы чужаками-«инородцами» в их аморальных целях: гораздо конструктивнее было бы признать демонстрации естественным порождением русского общества и проанализировать механизм их возникновения. Студенческие беспорядки, заявлял автор, возникают из-за отсутствия у оппозиции иных, более эффективных средств выражения протеста.

А.С. Изгоев в своей статье в газете «Русская мысль» отмечает прежде всего политические моменты, связанные со смертью Толстого. Он напоминает о ситуации, сложившейся во времена крымской болезни Льва Николаевича, когда Победоносцев отдал местному священнику тайный приказ войти в минуту смерти в дом умирающего и затем объявить о примирении Толстого с церковью. Изгоев подчеркивает, что в настоящий момент «к чести Синода, несмотря на все страстные попытки вернуть Л.Н. Толстого в лоно церкви, не было сделано ни одного нелояльного шага»115. В такой оценке действий Синода его поддержал и Булгаков, но уже в связи с похоронами: «Толстой похоронен был без церковных обрядов, согласно свои убеждениям. Церковная власть оказалась на этот раз на высоте положения, отнесшись к этому с достойной сдержанностью»116. Изгоев замечает, что эти похороны, «протекшие без всякого участия духовенства, были в сущности первыми гражданскими похоронами в России»117.

Однако заметка Изгоева была, пожалуй, единственной, где смерть Толстого освещалась со стороны политической. Совсем по-другому смотрит на эти события, например, С.Н. Булгаков. Он стремится коснуться «больного» вопроса о взаимном отношении Толстого и церкви по существу, помимо всякой политики. Для него как для человека православного, для которого тем не менее важна мысль Толстого, он стремится оправдать его, найти пути примирения с Церковью. По его мнению, с догматической стороны ситуация очевидна, и Толстой в своем вероучении несомненно отпал от церкви. Но Булгаков не может видеть в нем только еретика, для него «даже и отлученный, Толстой остается близок к Церкви, соединяясь с ней какими-то незримыми, подпочвенными связями»118. Эту связь, а также и оправдание Толстого Булгаков видит в особенностях своего времени, в глубоком религиозном упадке, который переживало русское общество. Он ставит Толстого в один ряд с Сократом, Платоном, Аристотелем, Птолемеем, изображения которых церковь даже помещает в притворах, видя в этих мыслителях «детоводителей ко Христу». Толстому так же принадлежит заслуга пробуждения религиозной мысли, и Булгаков видит его место «при входе в храм, к которому он приблизил многих своим общерелигиозным влиянием»119.

Об этом влиянии говорит и П. Б. Струве. Сравнивая Толстого и представителей нового религиозного сознания, в частности Мережковского, Гиппиус и Философова, он отмечает, что последние замкнулись только на литературе, а то время как учение Толстого вошло в жизнь. Кроме того, Струве связывает большие надежд «на глубокое духовное просвещение личности»120 с потрясением, вызванным у многих смертью Толстого. Однако общую реакцию интеллигенции на эту смерть он характеризует как растерянную, объясняя это тем, что безрелигиозная интеллигенция столкнулась с событием безусловно религиозным.

В 1911 г. Анатоль Франс говорил: «Толстой - это великий урок. Своим творчеством он учит нас, что красота возникает живою и совершенною из правды, подобно Афродите, выходящей из глубин морских. Своей жизнью он провозглашает искренность, прямоту, целеустремленность, твердость, спокойный и постоянный героизм, он учит, что надо быть правдивым и надо быть сильным... Именно потому, что он был полон силы, он был всегда правдив!».


Заключение

Отношения Л.Н. Толстого и церкви были и до сих пор остаются одной из важных проблем. Как и раньше, русское общество - представители церкви, представители интеллигенции, читатели по-разному оценивали религиозные воззрения Л.Н. Толстого, в чём-то совпадая, в чём-то расходясь, так и сейчас, спустя сто лет со смерти великого писателя и мыслителя не существует единого взгляда на религиозную проповедь Л.Н. Толстого, на его личность. До сих пор ведутся споры о понимании христианства Толстым, об отношении его ко многим явлениям современной ему русской жизни, о правомерности «отлучения» писателя.

В 2006 году К. Померанцев опубликовал в журнале «Зарубежные записки» статью , где размышлял, в частности, о Толстом: «Толстой был до предела искренен и правдив. Эта сторона толстовского характера и толстовских литературных произведений и покоряла. Даже христианство Толстого по своей искренности было более близким к истинному христианству, чем “христианство тех, кто его отлучил от церкви”» (сноска: «Сквозь смерть. Георгий Адамович»).

Уже наша современница, преподаватель истории Церкви и истории литературы в Российском Православном Университете во имя св. Иоанна Богослова В. М. Еремина, отзывалась о Толстом совершенно в ином ключе: «Толстой слишком много склонял слово «любовь», но, в сущности, он очень много и устойчиво ненавидел.

Толстой ненавидел не только Наполеона, а ненавидел всех социальных соперников. И Христа, конечно, ненавидел, иначе, зачем же Его поправлять – можно же своё написать рядом.

Толстой на разных этапах своей жизни ненавидел Хомякова за красноречие и остроту ума; ненавидел Достоевского, понимая, что это тоже – социальный соперник. Одно время Толстой ненавидел Тургенева за некоторое французское остроумие, котором Тургенев мог припечатать Льва Толстого; устойчиво ненавидел Иоанна Кронштадтского, хотя и говорил, что “братом нашим остаётся бедный Иоанн”».121

Наиболее обстоятельно проблема «Толстой и церковь» рассматривается сегодня в работах священника Георгия Ореханова, проректора православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета — в своей диссертации и вышедшей только что книге, статьях, публикациях, выступлениях на заседаниях Круглого стола богословов и сотрудников музея Л.Н. Толстого.

На конференции в 2006 г. , состоявшейся в Ясной Поляне к 105-летию «отлучения» Льва Толстого от церкви, Отец Георгий Ореханов, изложил в интервью журналисту «Российской газеты» Павлу Басинскому, свой взгляд на проблему.

Он считает, что Толстой «сам засвидетельствовал, что это отлучение было адекватным шагом. В этой ситуации все разговоры о пересмотре этого акта мне кажутся несерьезными. Характерно, что никто из родственников Толстого никогда не требовал этого. То есть родственники понимали, что Толстой отпал от Церкви сам». И добавил: «Исправить это положение невозможно, но нужно его изучать и понимать»122.

В статье, опубликованной в Яснополянском сборнике в прошлом году. аргументированный, фундаментальн посвященной исследованию переписки Л. Толстого и К.П. Победоносцева

В только что вышедшей книге (дать сноску) ученый-богослов подробно,

Лев Толстой не останавливался в своём духовном поиске ни после своего духовного переворота, ни во времена своих проповедей, и до конца жизни он продолжает «искать Бога». Своею жизнью он подтверждает, что никто еще не стал христианином, начитавшись догматов. Человек становится христианином, встретив на своем жизненном пути Христа, и Толстой всю свою жизнь мучительно искал этой встречи. Не веря в Божество Христа, он следовал Ему как Богу.

Писатель, сначала проявив свой художественный гений, позже открылся как глобальный, великий религиозный мыслитель. С момента духовного переворота в 1880-х гг. для Толстого нравственное самосовершенствование становится самым главным в его жизни. Его проповеди слушает весь мир. В каждой стране он находит единомышленников, последователей, его публицистические произведения издаются за границей и расходятся с невероятной скоростью.

Толстой, внимательно читая Евангелие, размышляя над сказанными в нём словами, досконально изучая труды православных богословов, приходит к собственному, отличному от ортодоксально православного, пониманию Бога и его заветов. Наблюдая несовершенство мира, он стремится сделать всё, что в его силах, чтобы научить людей любить друг друга, а значит, сделать мир совершеннее.

Но толстовская проповедь, призывающая к отказу от старых догм, кардинальному изменению своей жизни, находит сильных и мощных врагов в лице государства и церкви. Публицистические произведения Л.Н. Толстого не допускаются к публикации, он и его единомышленники периодически страдают от яростных нападок оппонентов Л.Н. Толстого, далеко не всегда корректных. Ведь Лев Толстой не просто призывает к любви и прощению, а очень мощно, со всей силой своего гениального дарования выступает против сложившегося устройства общественного порядка, церковных устоев, обрядов, православной мистики, уводящих, по его мнению, от нравственной сути религиозного учения Христа и скрывающие смысл жизни.

Но как бы Толстой не критиковал действия людей и церкви, он верил, что всё можно исправить осознанием. Толстой обращался к самому лучшему в человеке, к его совести, в надежде на то, что человек осознает, что он делает. «Вы не можете не знать того, что у вас, так же как у каждого из нас, есть только одно настоящее дело, включающее в себя все остальные дела, – то, чтобы прожить этот короткий промежуток данного нам времени в согласии с той волей, которая послала нас в этот мир, и в согласии с ней уйти из него. Воля же эта хочет только одного: любви людей к людям»123.

В том, что Толстой писал о Христе, собраны воедино разные чувствования и переживания. Но кто бы что ни говорил, это интуиции верующего человека, пристально читающего Евангелие и воспринимающего Слово буквально. В этом смысле он, будучи безмерно одарен, не погрешил против Дарителя.

Толстой радикально поставил вопрос о христианской культуре, которую он понимал как раскрытие в земной жизни Божьего Царства. Он предложил конкретную программу преобразования всей российской жизни на принципах гуманизма. Он проанализировал и очертил широкий круг социальных институтов, преобразование которых в духе христианских заповедей, по его убеждению, привело бы к построению на Земле царства Божьего, т. е. к воплощению добра, братства, равенства и всеобщей любви.

И тем не менее, противостояние Л.Н. Толстого и православной церкви привело к событию, потрясшему мировую общественность начала XX века. Св. Синод публикует определение, в котором признаёт Льва Толсто отпавшим от православной церкви. Это определение воспринимается обществом как отлучение писателя, и приводит к тому, что и российская, и мировая общественность бурно реагирует на это событие. Л.Н. Толстой получает сотни писем и телеграмм с выражением сочувствия, в разных городах проводятся спонтанные акции в поддержку Льва Николаевича.

Спустя почти десятилетие уход из Ясной Поляны и смерть писателя вновь всколыхнули весь мир. Люди опять собираются на митинги, уличные шествия, Л.Н. Толстого провожают тысячи человек. Смерть оказалась общенациональным судным днем - днем, когда совершился акт самоосознания общества через присвоение Толстого, его ассимиляцию в историю и традиции России.

Как бы то ни было, надо применять евангельский совет ценить дерево по плодам, а людей по делам. Толстой до последних дней своих жил, мыслил, боролся, радовался и страдал, но пустоты душевной не чувствовал, а жил наполнено и ярко. Бердяев отмечает, что «Л. Толстой имел огромное значение для религиозного пробуждения общества, религиозно индифферентного и духовно охлажденного. К нему он и обращался. Он остается великим явлением русского духа, русского гения».

Всякая история непостижима. Недаром происходит то, что происходит, общество развивается по тому пути, по которому ему надо пройти. То, что вчера казалось нам ужасным, сегодня может предстать с новой стороны. Поэтому не стоит спешить с оценкой исторических событий, общественных явлений, исторических личностей. Самое верное отношение подскажет сердце, стоит только к нему прислушаться, вглядеться в суть происходящего.

Именно это и делал всегда Лев Толстой. Из его дневниковых записей: «Можно и должно приучить себя к любовному отношению ко всем людям, ко всем живым существам. Для этого надо не только в сношениях с людьми и животными быть добрым, любовным, а это будет только тогда, когда обо всех, всех, всех людях будешь думать любовно, не только о тех, с которыми живешь и с которыми встречаешься, но о тех, о ком слышишь, читаешь, о живых и умерших. Можно приучить себя к этому. И тогда какая радость!»124


Библиография

Надо расписать по произведениям Толстого, указать сочинения, входящие в этот том

1   2   3   4

Скачать, 32.12kb.
Поиск по сайту:

Загрузка...


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru