Загрузка...
Категории:

Загрузка...

От заморозков к оттепели: Советский фарфор 1940–1950-х годов в собрании Ю. Трайсмана

Загрузка...
Поиск по сайту:


Скачать 174.94 Kb.
Дата16.03.2012
Размер174.94 Kb.
ТипДокументы
Подобный материал:

От заморозков к оттепели:

Советский фарфор 1940–1950-х годов в собрании Ю. Трайсмана


Александр Боровский


На толкучке в Удельной, на окраине Петербурга, мне довелось увидеть следующую картину, характерную, наверное, для всех крупных городов России. Десятка два пожилых, явно битых жизнью горожан предлагали однотипный товар – массовую фарфоровую пластику. Тоже битую жизнью в буквальном смысле: бывшую в употреблении – колотую, выцветшую, давно утратившую товарный вид. Конечно, и здесь могли таиться редкости – недаром, высматривая жемчужины, по толкучке кружили профессионалы – дилеры и собиратели. Но сюжет моей истории не в этом. Продавцы старья на толкучке – этом российском аналоге flea-market – почему-то не любят прилавков и предпочитают торговать с рук или используя подручные средства – ящики, коробки, а то и расстеленную прямо на земле газетку. Так что фарфоровые фигурки располагались прямо на земле, у ног продавцов, почти что в снегу. Все это напоминало мне некую отступающую в зимних просторах армию – полузамерзшую, разбитую, распавшуюся на отдельные части. Но не сломленную, сохранившую энергию сопротивления. Между отдельными фигурками существовала некая связь, взаимодополняемость. Ощущалась если не управляемость, то системность. Массовая фарфоровая пластика советской эпохи продолжала транслировать вовне некий солидарный месседж. Это послание можно было считать по-разному. Для кого-то это было памятью о счастливом советском детстве. Для другого – напоминанием о тоталитаризме с его политикой социального моделирования, подчинившей все виды и жанры искусства. Третьи считывали сугубо экономическую информацию – для них эта стихийная экспозиция являла собой осязаемый, воплощенный в фарфоре ценник. Для четвертых это был коллекционерский вызов – речь шла о предмете обладания и обмена. Пятые сосредотачивались на историко-художественном содержании послания. И так далее.

Словом, фарфоровая гвардия умирает, но не сдается.

Уникальное собрание советской фарфоровой пластики Ю. Трайсмана запечатлело все эти многообразные послания фарфора тоталитарной эпохи с конца 1940-х и до начала 1960-х: в его «точке замерзания» и первой попытке оттепели.

Разумеется, уникальность коллекции – в ее историко-художественном качестве, в уровне произведений, часто – редчайших. Но для меня ее ценность – прежде всего в ее репрезентационности, в том, что она не только отражает, но и выявляет, то есть подвергает процедуре рефлексии и выбора, какие-то главные линии идеологии и телеологии советского фарфора.

Фарфор в России – больше, чем фарфор. Так было всегда – периоды, когда русский фарфор благоденствовал в самодостаточности, то есть подчинялся только законам развития искусства и спроса, чрезвычайно редки. Правда, можно сказать и по-другому: краткосрочное бытование, условно говоря, вне идеологии было как раз паузами, реальное благоденствие фарфора приходилось как раз на периоды реализации отчетливых государственных идеологических задач. Эти проблемы как общего порядка – «Гром победы, раздавайся!» Арабескового и Орденских сервизов, так и более локализованного, тактического. В поле русского идеологического попадали и иностранные фарфоровые артефакты. Любопытна в этом плане история вокруг «Берлинского десертного сервиза», подаренного Фридрихом II Екатерине Великой. Сервиз являлся дипломатическим посланием, попыткой переориентировать русскую экспансию на Востоке. Екатерина немедленно включилась в фарфоровую дипломатию, в ответ на этот вызов заказав знаменитый «Сервиз с зеленой лягушкой» на прославленном английском заводе.

Да и то сказать, были ли они вообще, периоды свободы фарфора от внешних обязанностей и обязательств? Ведь даже тогда, когда государственная идеология оставляла фарфор в покое и он подчинялся только законам искусства и стоимости, то есть Аполлону и Адаму Смиту, он продолжал быть встроенным в иные дискурсы и тексты: литературный в разных его уровнях – от Пушкина и Крылова до плутовского и лакейского романа, журналистский, театральный, дидактико-образовательный и пр.). Между тем этот огромный опыт текстуальности, накопленный фарфором за столетия его отношений с идеологией, отношений любви-ненависти, нуждается во внимательном считывании. Пока что описания этих отношений, на мой взгляд, грешат приблизительностью и упрощенностью. Взаимообусловленность эстетического и социального, многообразие потребностей, «обслуживаемых» таким подвижным, заявляющем о себе и на бытовом, функциональном, и на символико-ритуальном, и на практически- политическом полях, способным быть одновременно предметом обихода и явлением социальной речи (риторики) материалом, как фарфор, взывает к новым системам описаний и интерпретаций, в том числе и культурно-антропологического плана. Словом, пантекстуализм фарфора требует как минимум внимательного отношения к содержащимся в нем месседжам. Коллекция же Трайсмана (по крайней мере, в ее позднесоветской части) буквально располагает к внимательному, «близкому чтению»: она собрана человеком, знающим толк в советском опыте, и, думаю, собрана, не в последнюю очередь, со специальной целью репрезентации этого опыта.

Трайсмановская коллекция захватывает советский фарфор в состоянии высшей государственной идеологичности, текстуальности и репрезентативности. Именно таковым он был в первые послевоенные годы. Он и не мог быть иным в ситуации заморозков, охвативших Советский Союз. Уже первая тысяча дней после Победы показала1, что надежды на смягчение режима, на послабление государственного гнета, которые питал вынесший тяжелейшие военные испытания народ, не оправдались. Солдаты-победители «...смело входили в чужие столицы, // но возвращались в страхе в свою» (И. Бродский). Никогда ранее искусство фарфора не несло столько государственно-идеологических нагрузок. Правда, никогда ранее оно не привлекало и такого государственного внимания. Сам Сталин, персонификатор государства, обращался к коллективу Ломоносовского фарфорового завода с благодарностью за очередное выдающееся произведение)2. Мне могут возразить: действительно ли – никогда ранее? А агитационный фарфор? Что это, как не прямое, буквальное воплощение текстуальности, служебности, лозунговости, этих самых внехудожественных нагрузок? Все так, но культура визуального была сугубо авторской, индивидуальной. Как точно писал в 1923 году А. Эфрос о фарфоре С. Чехонина: «...горячечным, атакующим, порывистым, борющимся лозунгам революции он стал давать свою собственную, чехонинскую, вневременную, абсолютную редакцию»3.

Собственая редакция базисных отношений фарфора и советской власти, уже в 1920–30-е годы, была и у другого выдающегося фарфориста, – Н. Данько. Как лидер советского фарфора она была, причем вполне искренно, готова к государственному служению, охотно откликалась на тематические запросы времени. Однако как художник (чего уж там – ярчайший художник ар деко) она обладала совершенно определенным мироощущением: все, за что бы она ни бралась, от темы вышивания знамени до обсуждения сталинской конституции, выглядело прежде всего манифестацией жизни во всех ее проявлениях. Причем жизни яркой, зрелищной, в общем-то уютной, удобной, часто – карнавальной (ориентальное, излюбленное ею, воспринималось как карнавальное). В ее письменном приборе 1937 года «Обсуждение Сталинской Конституции в колхозе Узбекистана» вроде бы все правильно: и иерархия (политработник находится в центре и по параметрам крупнее всех прочих) и национальный колорит, и ощущение изобилия. Но есть и нечто чрезмерное, отвлекающее от главного именно своей жизненностью: наблюденностью типажа, затейливостью архитектурных композиций. Ничего подобного – чрезмерного, отвлекающего, непосредственно-жизненного – не было и не могло быть в послевоенной фарфоровой пластике.

Одно из характернейших произведений этого времени – композиция «Под солнцем Сталинской Конституции», созданная в 1951 году молодым скульптором Л. Холиной, впоследствие известным мастером ленинградской монументальной и станковой пластики, и более опытной, поработавшей на ЛФЗ С. Велиховой. Иерархичность композиции демонстративна и не мотивирована жизненными обстоятельствами (у Данько политработник, конечно, был тоже крупнее всех, но с некоторой натяжкой это можно было объяснить – может, действительно уродился таким рослым). Она мотивирована обстоятельствами государственно-символического порядка. Сталин представлен своим изображением в круге, к нему тянутся все остальные. В этом есть намек на старый классицистический жанр апофеоза, но в большей степени – тотемно-архаичная метафорика квазиавторитарного режима (солнце-то, естественно, – сам Сталин, конституция – символ веры). Ближе всего к светилу – инженер с младенцем на плече и неким свитком-планом в руках: планом сталинского мироздания, в котором надлежит жить будущим поколениям. На других уровнях по вертикали – представители населяющих страну народов. Этнографическое всегда верно служило государству со времен рашеттовских «Народов России». Служило при всех политических режимах: фигурки представителей различных народов, населяющих империю, созданные еще П. Каменским к 300-летию Дома Романовых, тиражировались и к 25-летию Октябрьской революции. Но теперь репрезентации как многонационального состава государства, так и довольства и достатка живущих в нем народов (нарядные национальные костюмы, улыбки и пр.), похоже, мало. Сохраняя этот уровень репрезентации, фарфоровые фигуры различных народов СССР воплощают более сложный кодированный идеологический посыл. Собственно, это образ некоего коллективного тела позднесталинской эпохи. Единая телесная сущность снимает вопрос о национальных и классовых отличиях. Историчность этого тела – в его детерминированности идеологией и практикой управления массами. Наконец, оно обладает, по крайней мере в этом самом идеологическом посыле, определенной властью над действительностью (то есть направляет формирование коллективных идентичностей). Фигуры народов СССР (не только в композиции ЛФЗ «Под солнцем...», но и в дулевской серии «Республики СССР», и во множестве отдельных фигур, выполненных на разных заводах) даны в танце. Но это своеобразный танец. В нем нет ничего народного: менее всего он походит на хрестоматийное лермонтовское – «пляску с топаньем и свистом». Нет здесь и стихийного, вакхического, оргиастического, имманентно, по Ницше, присущего языку танца. Собственно, это демонстрация танца, «показ показа» (Б. Брехт). Так профессиональные танцоры, «мобилизованные» на время разного рода юбилеев и празднеств, обозначали танцевальные движения на демонстрациях, двигаясь в общем потоке (этот ритуал многократно запечатлен фотографами той эпохи – М. Альпертом, Г. Зельмой, Г. Петрусовым, М. Пенсоном).

Таким образом, эти фигуры репрезентируют не жизнь как таковую. И не жизнь вымечтанную, идеальную, проходящую под знаком должествования (вторую, параллельную реальность соцреализма). Что же закодировано в этих образах коллективного фарфорового тела позднесталинской эпохи? Думаю, эта фарфоровая армия изначально была отрефлексирована как часть репрезентативной системы тоталитарной культуры, интерпретативного порядка общества. В своей иерархии, иконографии, взаимозаменяемости (скажем, «Украинка» Л. Холиной из композиции ЛФЗ «Под солнцем…» вполне может быть заменена «Украинкой» А. Бржезицкой из серии Дулевского фарфорового завода «Республики СССР») фарфоровая армия репрезентировала, помимо всего прочего, именно управляемость, власть над «техниками тела» (М. Мосс), государственную режиссуру.

Бывали, впрочем, и незапрограммированные накладки. Жутковато выглядит скульптурная группа В. Богатырёва и Г. Столбовой «Товарищ Сталин с детьми» из композиции ЛФЗ «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Благодаря динамике движения и круглой, оптически задающей момент вращения подставке сам Главный Режиссер кажется вовлеченным в какой-то несанкционированный танец.

Нормативность не могла не коснуться и собственно формообразования. Многоуровневость и умозрительность репрезентационных задач естественным образом обусловила каноничность и эмоциональную отстраненность изображения. Фарфоровая пластика позднесталинской эпохи, как мне представляется, в качестве традиции выбрала пименовскую классицизирующую линию. Правда, вместо тропа, иносказания, которыми та оперировала, эта скульптура актуализировала ритуальность. Музицирование, посадка деревьев, мальчик, выгуливающий жеребенка («Спасибо товарищу Сталину...», и множество отдельных скульптурных композиций) – все эти нехитрые действия подаются как некие исполненные особой значимости ритуалы. Жанровое начало ослаблено, мизансцены не развиты, словом, все непосредственное изгоняется – это в буквальном смысле вещи в себе. Воплощением канонического начала мне видится скульптура А. Сотникова «Сталин» (Дулевский фарфоровый завод). Трижды выверена пластика, безупречно отработана иконография, и никому в голову не придет спросить, почему у ног одетого в военную шинель и обутого в сапоги шагающего Сталина расположен странный цветок (растение?), никак не вяжущийся с образом государственной деловитости и озабоченности.

И зритель не требует ответов на конкретные вопросы: внутреннее содержание фарфоровой пластики этого рода – в репрезентационной системности и дисциплине. И – в сакральности. Все неслучайно, взаимосвязано, утверждено свыше. Тем же Сталиным. А у него не спросишь. Сам все расскажет народу в свое время. Словом, остается признать: фарфоровая пластика нашла вполне адекватную форму общественно-политическим заморозкам второй половины 1940-х.

Возникает вопрос о функции подобного рода пластики (имеются в виду большие многофигурные композиции тематического плана), о контексте их бытования. Разумеется, это был не игровой контекст. И не интерьерно-украшательский (лозунг «Искусство в массы» здесь не действовал: подобные артефакты были не по карману не только массам, но и верхним слоям общества). Музейный? Действительно, со временем эти вещи отходили музеям. Но это было последствием. Главной функцией этих вещей была функция подарочная. Точнее – государственно-подарочная. Малые функционеры дарили эти вещи большим, те – равным, или иностранным, или, иногда, – главному.

Несомненно, если учесть очевидные элементы мифологического сознания в тоталитарном обществе, этот акт дарения имел коннотации символического обмена. Дарящий (имеющий право на дарение) этот «государственный» фарфор, эту матрицу иерархии, системности и порядка, получал право на продолжение своего функционирования в системе. Это, кстати сказать, касалось и производителей фарфора. Коллективы заводов – художники, исполнители, администрация – участием в этом символическом обмене и сами подтверждали свое право на существование. Старые фарфористы помнят почти мистические страхи, сопровождавшие производство государственных подарков. Даже в брежневские времена (традиция дарения специально созданных к юбилеям ваз и скульптур оставалась) архаические, тотемные рецидивы ощущались.

Любопытно, что сакрально-мифологические моменты в содержании и бытовании фарфоровой пластики проявились именно в послевоенные годы. С некоторым опозданием. Предвоенное «большое» культовое искусство было круто замешено на мистическом: таинстве государственной любви, государственной ненависти, государственного страха... Официальное советское искусство в целом существовало параллельно советской жизни, по ту сторону ее реалий. Но этот заряд сакрального был настолько силен, что никто не сомневался в способности советского бога-громовержца, прорвав завесу холста или киноэкрана, выстрелить «по живому». Живому в буквальном смысле – не верящему в предлагаемую иллюзию. Так вот, после войны этот Deus ex machina как-то старчески потерял активность (впрочем, может быть, как раз готовил последний сокрушительный удар, но не успел). Так или иначе, если предвоенная сталиниана была чем-то иным, большим, нежели просто официальное искусство, то теперь, в отсутствие мистического, сакрального, осталась просто витрина. Но – не в фарфоре. Здесь описанные выше моменты сакрального продолжали действовать с небывалой силой.

Зато фарфоровая пластика, пожалуй, быстрее других искусств оправилась от заморозков. Более того, первые шаги в этом направлении были сделаны еще в конце сороковых. То есть существовало своего рода разнонаправленное движение: один вектор вел к квазикультовому. Противоположный – к преодолению многочисленных опосредований, усложненных конструкций репрезентации власти. Этот вектор – прорыв к живому – был, разумеется, недосмотром властей. Хотя в самом факте недосмотра проглядывала усталость тотального контроля над художественной реализацией идеологического посыла властей. Так или иначе, фарфор рвался на волю и в самые крутые холода. И уж вовсе неудержимо – в ситуации предчувствия перемен. Ю. Олеша в свое время заметил, что для того, чтобы культовое искусство могло работать в обществе, общественное сознание обязано было быть абсолютно целостным. Как он говорил – сцепленным. Изымешь одно звено – рухнет целое. Со смертью Сталина, главного звена тоталитарной иконосферы, резко ослаб сакрально-мифологизированный контекст бытования фарфора. Но главное, нарушилась сложная многоступенчатая система репрезентации идеологического (иными словами, репрезентации власти). Какие-то скрепы остались, но уже в виде обычных сюжетно-тематических линий. Они не требовали тотальной дереализации жизни. Фарфор обнаружил своеобразный голод как раз по реальности. И реализовал его на удивление быстро и мощно. Пожалуй, только кинематограф (большим массивом фильмов от переходного «Возвращения Василия Бортникова», 1952, до «Весны на Заречной улице» М. Хуциева,1956) может соперничать с ним в освоении нового жизненного материала. Особенно это очевидно в сравнении с большими тематическими жанровыми формами в живописи и графике: там инерция продержалась значительно дольше.

Изменения коснулись прежде всего формообразования. Классицизирующий риторический язык должен был смениться (при всем понимании «неповоротливости» и известного консерватизма фарфорового производства) чем-то более живым и естественным. Взоры многих художников обратились к А. Матвееву, выдающемуся скульптору и педагогу. Матвеев не так много работал в фарфоре, однако найденный им баланс акцентированного пластицизма и какой-то теплоты, интимности, идущих, вероятно, от демократизма жанровой пластики частных заводов, стал эталонным. В конце концов, у него учились наиболее плодовитые скульпторы ЛФЗ – Г. Столбова, Е. Гендельман, Л. Холина, С. Велихова. Общим для целого ряда авторов стало обращение к теме детства. Здесь отчетливо видно, как авторы освобождаются от внехудожественных нагрузок (в сталинском художественном мироздании ребенок, как в свое время юный герой классицизма, был своего рода маленьким взрослым, столько у него было репрезентационных и иерархических задач). Один малыш просто играет с собакой (ск. Г. Столбова, жив. Е. Лупанова, 1952) вовсе не обязательно готовясь стать новым пограничником Карацупой, другой строит из кубиков что-то наподобие Московского Университета («Мальчик с кубиками», Г. Столбова, 1950-е, ЛФЗ), при этом не олицетворяя право советского человека на образование, третий сидит с раскрытой книжкой, не манифестируя победу всебщей грамотности в СССР («Мальчик с азбукой», ск. В. Квашенинникова, ЛФЗ, 1950-е), четвертый, постарше, стоит с мячом в руках (ск. И. Венкова, жив. Е. Лупанова, ЛФЗ., 1960) – и это не будущий «вратарь республики», а дворовый паренек своего времени. Девочка просто вытирает тарелку («Дежурная», ск. Г.Столбова, жив. Е. Лупанова. 1952, ЛФЗ), другая просто готовится идти в школу (Г. Столбова, «Школьница»,1950, ЛФЗ), и все это – без претензий на показ торжества нового быта. И даже пионер с горном трубит как-то по-домашнему, по-пионерлагерному, без пафоса и замирания сердца, как это было бы, покажи его скульптор участником большого парада. Детство без долженствования (будущий летчик или пограничник, будущая мать, юный член братства народов, участник олимпиад и пр.) – оказалось, эта тема, в контексте всего происходившего с советским фарфором, выглядела чрезвычайно привлекательно. Причем не только для художников: уход от репрезентаций власти сразу определил адрес – не государственный подарок со всеми описанными выше коннотациями, а просто – подарок. Для дома, для семьи. Разумеется, не все было просто: далеко не всем авторам, обращавшимся к теме детства, удалось избавить своих героев от навязанных системой ролевых игр (это – о тех, кто ставил задачу избавиться, напомню, что практически параллельно продолжала существовать мощная норма репрезентации власти). И все же в фарфоре мир детства, похоже, предстал сам по себе, а не как фрагмент «взрослого» мира. Это понимаешь, когда сравниваешь весь этот собранный Трайсманом детский фарфоровый народец хотя бы с хрестоматийным полотном Ф. Решетникова «Прибыл на каникулы!»: в этом, в общем-то, наиболее теплом детском жанре зрелого соцреализма ребенок артикулированно ведет себя в соответствии с законами (и даже уставами) взрослых. На юморе ситуации и построен рассказ, но если задуматься...

Свою роль в освобождении фарфора от квазирепрезентативных функций сыграла новая трактовка темы материнства. Она предстает теперь вне риторичности предшествующего периода: не мать-Родина, не мать-героиня, не мать партизана – просто мать. Скульптуры возвращают теме давно забытое ощущение естественности. Особенно это удается творчески плодовитой Г. Столбовой, целую мини-коллекцию произведений которой собрал Трайсман : мать, баюкающая младенца, поливающая из лейки малышей, собирающая девочку в первый класс. В скульптуру возвращается жанровое начало, вытесненное в пору больших репрезентаций. «Юные натуралисты» (М. Холодная, 1954, Конаково), «Встреча» Г. Якимовой (1954, ЛФЗ), «На этюдах» Е.Гендельмана (жив. Е. Лупановой, 1956, ЛФЗ), «Прогулка» (Н. Малышева, 1950, Дулево) и, в особенности, «Маникюр» (ск. Н. Малышева, 1954, Дулевский фарфоровый завод) – вещи, через несколько поколений протягивающие руки говорливой и демократичной гарднеровской массовке. И вместе с тем – обладающие чувством современности, по остроте сравнимым с лучшими произедениями тогдашних рисовальщиков-жанристов: Л. Сойфертиса, В. Горяева, В. Матюх. Даже вполне ходульная тема выборов (А. Бржезитская, 1948–49, Дулевский фарфоровый завод) трактуется как жанровая: похоже, автора больше занимает не ритуал голосования, а отношения между молодыми людьми. Это – интересный момент. И, как уже говорилось, типичный недосмотр властей – дело-то было еще при жизни Сталина. Обычно тогдашнее советское искусство перекодировало «интимно-личное» в «социально-политическое». Как, например, в фильме «Цирк», где в ходе любовной сцены герой-любовник описывает героине перспективы, даруемые жизнью в СССР. Здесь, похоже, этот механизм перестает работать.

Развите жанрового начала и, в связи с этим, активизация мизансцен, давно забытый аппетит к ухваченности мимики, позы и жеста приходят (вернее, возвращаются) в фарфоровую пластику во многом и благодаря обращению к детским образам русской и советской литературы («Дядя Степа», ск. Н. Малышевой, Дулевский фарфоровый завод, 1955; малышевские же «Чук и Гек»; «Филиппок», пришедшего на ЛФЗ замечательного живописца и графика А. Пахомова, 1947). Если эти персонажи входили в детское сознание как реальные, существующие, то в эти примерно годы возродился и жанр скульптуры на литературные и театральные темы, авторы которой точно ощущали и актуализировали жанровую и стилистическую специфику первоисточника. Казалось, здесь должно было иметь место двойное опосредование (литературный и театральный текст плюс собственно фарфоровая специфика), но нет: воробьевские, например, скульптуры на темы «Мертвых душ» ( ЛФЗ, 1953) остаются одним из наиболее живых и непосредственных проявлений фарфоровой пластики.

И, наконец, тема обнаженной натуры – многолетнее табу нашего искусства. В «больших» жанровых формах первая ласточка появляется только в 1954 году. Это «Весна» А. Пластова, в хорошем смысле традиционная вещь – молодая обнаженная женщина, выбежавшая на холод, в снег, из бани, чтобы закутать потеплее ребенка. Работа вызвала настоящую сенсацию. Нужен был весь авторитет Пластова-реалиста, живого классика, чтобы позволить себе выставить и отстоять такое полотно. А в фарфоре первые робкие попытки репрезентировать телесное появились уже в 1946-м – «Женщина с книгой» П. Якимовича. Целая группа скульптур С. Велиховой была посвящена подростковой грации и пробуждающемуся чувственному началу. Е. Гендельман на ЛФЗ в течение 1950-х создал целую серию небывало смелых по тем временам ню, в «жанровой памяти» которых сохранились воспоминания и о «голышках» заводов Гжели, и о безупречной пластике обнаженных А. Матвеева.

Разумеется, оттепель имела свои пределы. Не только хронологические. От обязанностей транслировать государственный месседж советский фарфор не освобождался никогда. Другое дело, что сам месседж, лишившись контекста сакральности, стал более внятным, а властные стратегии оставили определенный зазор и для художественной тактики. Наиболее интересной в плане понимания этой ситуации явилась тема интернационализма – одна из наиболее существенных скреп, объединяющих советский фарфор как единое целое. Дружба народов (главным образом, советского и китайского, советского и индийского, а также советского и обобщенно-африканского) стала одной из главных мифологем массового сознания. За этим стояло многое – в идеологическом, геополитическом и экспансионистском планах. Но на уровне массового сознания месседж интернационализма транслировался в самой человечной и приемлемой форме – именно как дружба, солидарность, помощь (правда, не без патернализма – помощь отстающим).

У фарфора к тому времени был уже большой опыт репрезентации «этнически инакого»: он проходил в русле нацстроительства и конечным итогом имел снятие, хотя бы в идеологическом посыле, грани между национальным своим и чужим. У этого опыта был доканонический период – вслед за Данько фарфористы стремились передать национальное своеобразие своих моделей, советское понималось ими как зрелищно многобразное и взаимодополняющее. Затем наступил период канона. Национальное было заэтнографизировано и заритуализировано: актуализировалось понятие семьи народов, символического коллективного тела, единого строя, национальное подвергалась дереализации, «оставляя единственную идентификацию «советского человека», «ударника труда»4. Упоминавшаяся выше композиция «Под солнцем Сталинской Конституции» – образец подобного канона.

Поначалу художники работали в этом направлении: явно каноничны «Дружба» (ск. Г. Столбова, жив. Е. Лупанова, ЛФЗ, 1958) и «Индира Ганди встречается с пионерами» (1958, Чудово). Первая скульптурная группа носит как будто жанровый характер: советская девочка учит вышивать юную китаянку. Но рассказ властно отдвигается в сторону: репрезентируется гораздо большее, нежели частная история. Здесь все означено – возраст и рост (советская девочка – старший товарищ), одежда (наша – в партикулярном платье, но с повязанным галстуком, ей не нужен национальный наряд, ее идентичность – прежде всего в принадлежности к пионерской организации, китаянка же – в национальном наряде, здесь есть свои коннотации), естественно, – предмет вышивания (голубь). В «Индире...» использована каноническая композиция «вождь и дети»; по этой канве ложится уже национальный колорит. Время, однако, требовало новых подходов, более непосредственных и убедительных. На этом этапе пригодился опыт Данько с ее живым, естественным ориентализмом, ну а интерес к изображению африканцев в русском фарфоре жил с XVIII века. Отсюда истоки «китаяночки» и «негритянские мальчики» Г. Столбовой, «Негритянки» И. Никоновой. Но наиболее адекватным примером того, что даже в русле спущенной сверху программы создавались вещи искренние и вполне соответствующие надеждам и настроениям тогдашнего общества – жанровая, очень естественная, без всяких постановочно-репрезентативных задач скульптура «Фестиваль» (ск. С. Велихова, жив. К. Косенкова, ЛФЗ, 1957): русская и негритянская девушки, оживленно беседующие. Месседж дружбы народов транслировался в послефестивальное время всеми видами искусства: изображения взявшихся за руки советских и африканских студентов появлялись в виде мозаик на брандмауэрах и иллюстрировали книжки для детей. И, разумеется, в качестве фарфоровой пластики украшали буфеты тысяч советских квартир. Люди выбирали эти скульптурки не по принуждению и не потому, что этого требовала пропаганда. Просто была долгожданная оттепель: всем хотелось дружить и бороться за мир.


1 См.: Экштут Семён. 1000 дней после Победы. М., Дрофа-Плюс, 2006

2 См.: Петрова Н.С. Ленинградский фарфоровый завод им. М.В. Ломоносова. 1944–2004.СПБ., Москва, 2007. С. 8.

3 Эфрос Абрам. Профили. СПБ., Азбука-классика, 2007. С.224.

4 См.: Олейникова Ю. Этнические «чужие» в советском кинематографе // Визуальная антропология: новые взгляды на социальную реальность. Саратов, Изд. «Научная книга», 2007. С. 251.




Поиск по сайту:

Добавить текст на свой сайт
Загрузка...


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru