Категории:

А. онеггер о музыкальном искусстве

Поиск по сайту:


страница17/25
Дата17.03.2012
Размер3.41 Mb.
ТипДокументы
Б. Г. Что вы думаете о мистических литератур­ных комментариях, которыми Мессиан снабжает свою му­зыку? А.О.
Б. Г. Без этого навряд ли были бы на свете аскеты... А.О.
Б. Г. Не слишком ли мрачна ваша точка зрения на современную нам музыку? 185 А.О.
Музыка и освобождение
К «музыкальной молодежи»
Величие моцарта
Равель и дебюссизм
Подобный материал:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   25
181

Лишь один из защитников этого молодого человека дерзнул связать его имя с бетховенским, и тотчас же вся клика критиков едва не растерзала по ошибке на клочки какого-то несчастливца, который первым подвернулся ей под руку. А кому-то другому милостиво посоветовали от­правиться подальше лет на десять, чтобы созреть под сенью пальм.

Композиторские приемы Мессиана вполне определен­ны. Нам хорошо знакомо его тяготение к сопоставлению чистых кварт с увеличенными внутри аккордовых комп­лексов. Точно так же нам памятна его склонность к упо­треблению экзотических ладов и усложненных ритмов.

Правда, я отношусь ко всем подобным ухищрениям в ритмике весьма скептически: они выглядят внуши­тельно лишь на бумаге, тогда как при прослушивании их можно даже вовсе не заметить. Так, например, про­изошло со мною, когда Мессиан пришел ко мне, чтобы сыграть свои «Двадцать взглядов». В это время с меня писали портрет. Я был вынужден сидеть неподвижно, сохраняя нужную позу. От этого еще сильнее обостри­лось мое слуховое восприятие. С нами вместе был такой отличный музыкант (того же возраста, что и Мессиан), как Альфред Дезанкло.

Одна из пьес произвела на меня впечатление необы­чайно ясной и воздушно светлой. «Как это прозрачно!» — воскликнул я невольно. Но Дезанкло, следивший за му­зыкой по нотам, моментально возразил мне: «Напро­тив, здесь все слишком сложно!» — «Вы шутите», — на­стаивал я на своем. — «Тогда возьмите и взгляните сами». И действительно, я убедился в том, что все, казавшееся мне случайными погрешностями пианистической манеры исполнения, на самом деле оказалось записанным в но­тах самым тщательным образом. То были весьма дроб­ные пунктиры и лишь наполовину слигованные доли. Все это крайне усложняло вид пьесы в нотной записи. Итак, в то время как глаз страдал, уху показалось неприятным только одно место в трехчетвертном размере, сыгранное с некоторым рубато.

Б. Г. Я так же, как и вы, считаю поиски научно точной записи рубато пустой затеей. Овчинка выдел­ки не стоит: у чуткого исполнителя ускорение или за­медление каких-либо тактов получается как бы само собою.

182

А.О. Аналогичные затеи наблюдаются в музыке, изо­билующей переходами от одного метра к другому. Не случайно после генеральной репетиции Третьей симфо­нии Стравинского оркестранты жаловались: «У нас не остается времени для того, чтобы слушать и оценивать: мы заняты одним — отсчитыванием восьмушек»! Превра­щаясь в некий метроном, и авторы и исполнители утра­чивают творческую инициативу.

^ Б. Г. Что вы думаете о мистических литератур­ных комментариях, которыми Мессиан снабжает свою му­зыку?

А.О. На некоторых слушателей они, быть может, и воздействуют как-то. Я же восторгаюсь богатством му­зыкальных образов, но далеко не всегда способен разо­браться в подобном их истолковании. Право, не стоит распространять на музыку наши впечатления, положи­тельные или отрицательные, вызванные этой вздорной писаниной.

Б. Г. Мессиан — этот ходячий парадокс — сам од­нажды охарактеризовал себя, дав одной из глав своего трактата следующее симптоматичное название: «Очарова­ние невозможностей». Он претендует на изображение в одно и то же время как божественного, так и чувст­венного. Тому виною, очевидно, некоторые двусмыслен­ные тексты, которые он извлек из книг священного пи­сания.

А.О. Искушение было немалым. «Песнь песней» счи­тается духовной книгой, но она же вместе с тем — лю­бовная поэма. А описание святым Иоанном мистических экстазов показывает нам, сколько чувственности в них содержится. Думаю, что иные люди склонны к аскетизму в силу своей чувственности или, если вам угодно, сладо­страстности.

^ Б. Г. Без этого навряд ли были бы на свете аскеты...

А.О. Но мы говорим о пустяках. Творчество Мес­сиана ценно только потому, что его создатель наделен подлинным чутьем музыканта.

* * *

Б. Г. Среди современного Мессиану поколения он да­леко, однако, не единственный из крупных композито­ров. Кроме него, есть еще многие: Дюрюфле, Дютийе,

183

Галлуа-Монбрюн, Лесюр, Жоливе, Бодрие, Ландовски, Жан Франсе, Ривье...

А.О. В скромной по размерам книге, где все сосре­доточено вокруг проблемы композиторского мастерства, вряд ли может идти речь о многочисленных композито­рах того поколения, которое последовало за нашим, и еще менее возможно здесь анализировать их сочинения. И все же не могу отказать себе в удовольствии упомянуть о присущей Андре Жоливе грубоватой терпкости, кото­рая, однако, прекрасно уживается у него с нежностью, а также о силе подлинного драматизма, проявленной Марселем Ландовски в «Иоанне Грозном» и в его произ­ведении «Смех Нильса Хавериуса». Единодушное одобре­ние и критики и публики справедливо заслужил Рек­вием Дюрюфле.

Весьма талантливы и досконально знают свое дело Галлуа-Монбрюн, Лесюр, Бодрие. Пять действительно ин­тересных симфоний удалось создать Жану Ривье — авто­ру прекрасного «Псалма». Наконец, моя обязанность — высоко оценить утонченное искусство Жана Франсе, хотя оно абсолютно непохоже на все то, к чему я стремлюсь сам в своих работах. А сколько еще других композиторов следовало бы упомянуть!

Не стану останавливаться на моих современниках — Мийо, Орике, Пуленке, Тайефер, Ибере, Дельвенкуре, Луи Бейдте, Марселе Деланнуа. Они уже настолько хо­рошо известны всем, что нет необходимости снова гово­рить о завоеванном ими полном признании. Правда, среди композиторов моего поколения есть и такие, талант кото­рых еще не оценен в должной мере. Это Харшаньи, Михалович, Хоере и целый ряд других...

Число даровитых артистов велико, как никогда. Но, к несчастью, им редко удается проявить себя: больших публичных смотров до смешного мало.

Б. Г. Доводилось ли вам слышать пространные тирады по поводу конкретной музыки и шумовых симфоний, в которых шумы разнородного происхождения (будь то про­изводимые людьми, будь то грохот машин) извлекают в одних случаях из глоток неких лиц, а в других — даже из кастрюль, опрокинутых вверх дном?

А.О. Воздержимся от рассуждений об открытиях. Та­кого рода звуковые монтажи имеют своими истоками опыты Руссоло и Маринетти, итальянских «шумови-

184

ков» 121. В какой-то степени они закономерны, и я не осуждаю их с негодованием.

Разве невозможно попытаться как-либо согласовать между собою шумы от паровых кузнечных молотов и авиационных моторов, с тем чтобы они служили нам по­добно звукам скрипок, флейт, тромбонов? Быть может, получились бы интересные результаты, пригодные для применения их в музыке кинофильмов и театральной. И чем это не подтверждение моей мысли, которую я вы­сказал ранее? Надо же как-то воздействовать на органы чувств, и особенно на наш слух, который с каждым днем все больше притупляется, словно у склеротика. Канули в вечность те времена, когда Россини наделяли прозви­щем «Маэстро шумов» за применение им нескольких ударов большого барабана.

Б. Г. Не поражает ли вас маниакальное упорство, с которым молодые композиторы пытаются стереть с лица земли все, что существовало до них? Их беспокоит лишь единственный вопрос: удастся ли им стать оригиналь­ными решительно во всем или не удастся?

А.О. Таковы наивные стремления юности, для нее, впрочем, естественные, но оттого не менее бесплодные. Юность хочет все создать сама, сотворить из ничего, без чьей-либо помощи, даже если это помощь тех, кто, по­коясь мирно под землей, уже не может ей грозить своим соперничеством...

Ощущение неожиданности какого-либо открытия рас­сеивается весьма быстро, и тогда мы сразу начинаем раз­личать стоящих за его спиною великих мастеров прош­лого. Так, за Шёнбергом нам видится тень Вагнера, за Стравинским — Римского-Корсакова, за Равелем — Сен-Санса и т. д....

«В искусстве нет и не может быть поколений, незави­симых от своих предков» — так было сказано однажды, но не помню кем. Это абсолютно верно. Нескончаемой и непрерывной длинной цепью связаны и старейшие созда­тели традиций, и наиболее ретивые новаторы. Нарочито громкие презрительные отзывы последних по адресу пер­вых — не что иное, как неуклюжая попытка прикрыть хоть чем-нибудь от любопытных глаз свои раны, натер­тые звеньями этой цепи.

^ Б. Г. Не слишком ли мрачна ваша точка зрения на современную нам музыку?

185

А.О. Так происходит потому, что я довольно ясно предчувствую близкий конец нашей цивилизации. Нас подстерегает декаданс, и мы уже сейчас ему под­властны... Наши искусства возносятся прочь от земли, отдаляясь от нас. Боюсь, не улетучилась бы первой му­зыка?! Чем дальше, тем больше она уклоняется в сто­рону от своего назначения. Где теперь ее былые магиче­ские чары? Куда исчезла торжественная сосредоточен­ность, которой надлежит сопутствовать ее проявлениям? И вина за это лежит уже не только на самих музыкан­тах. Изменился весь строй музыкальной жизни. Прежде концерт был чем-то вроде праздника, где чары музыки представали перед сборищем людей, способных вести себя при этом словно в храме.

Перечитаем еще раз то, что справедливо отмечал Стра­винский в своей «Музыкальной поэтике»:

«Пропаганда музыки всеми возможными средствами — вещь сама по себе превосходная. Но распространять это искусство наспех, без соответствующих мер предосторож­ности, предлагать его вниманию широкой публики, не подготовленной иной раз к его пониманию, — это значит питать данную публику пищей абсолютно несъедобной. Прошли те времена, когда Иоганн Себастьян Бах ра­достно пускался в длительное путешествие пешком, для того чтобы услышать игру Букстехуде. В наши дни ра­дио поставляет нам музыку на дом в любой час дня и ночи и освобождает слушателя от всех хлопот, кроме не­обходимости нажать определенную кнопку. Однако не­возможно достичь понимания музыки и нельзя его со­вершенствовать без соответствующих упражнений. Здесь, как и в любой другой области, бездеятельность ведет к окостенению, к атрофии способностей. При подобном слушании музыка кажется чем-то таким, что приводит в полное недоумение и не только не стимулирует работу мысли, но, напротив, парализует ее и делает тупой. Дело, начатое с целью пробуждения любви к музыкальному искусству, часто достигает, из-за злоупотребления им, совершенно противоположных результатов: отвращает от музыки как раз тех, кому оно должно было привить к ней интерес, помогая им развить свои музыкальные вкусы».

В 1919 году Сати провозгласил необходимость иметь «обстановочную музыку», которая звучала бы совсем не

186

для того, чтобы ее слушали, а служила бы чем-то вроде обоев. Сегодня мы умудрились свести к подобному уровню наше отношение к баховской Мессе h-moll или, например, к бетховенскому Квартету ор. 132.

Концерты многочисленны, но превратились в сеансы выступлений рекордсменов дирижерской палочки либо фортепианной клавиатуры. Устроители концертов допу­скают лишь ортодоксальные программы: для дириже­ров — из бетховенских произведений; для пианистов — из шопеновских. Публика спешит к билетным кассам, но не удосуживается поинтересоваться программой.

Повторяю еще раз: сама музыка не принимается в рас­чет — важна только виртуозность исполнения. Мы стали теперь зрелыми уже настолько, что готовы поместить пе­ред оркестром шестилетнюю девчушку и умиляться ее сумбурными «дирижерскими» жестами.

Невольно вопрошаешь самого себя, а к чему тогда великими мастерами прошлого было написано так много выдающихся произведений, если они совершенно поза­быты исполнителями. И еще один вполне законный во­прос: почему еще не ведомые никому молодые компози­торы обольщают себя надеждами на то, что каждому из них все же уготовано место на предельно переполненной эстраде?

Вот оно — проклятье, — нет, это слово вряд ли слиш­ком резко, — тяготеющее над «нашим ремеслом»! Музыка гибнет вовсе не от анемии, но, напротив, — от излишней полнокровности. Она располагает слишком многим; пред­ложение превышает спрос. А ведь кроме французских композиторов и композиторов, живущих в Париже, еще и в других странах имеются весьма талантливые люди (гениальность предусмотрена как воздаяние умершим). Это Хиндемит, Прокофьев, Малипьеро, Даллапиккола, Гартман, Тох, Эгк, Орфф, Бриттен, Уолтон, Абсиль, Франк Мартэн, Бекк, Набоков, Барбер, Копленд, Шоста­кович... а кроме них еще «прочие», которых оркестры не исполняют...

Не настало ли время умолкнуть перед лицом столь очевидного приступа смертельной болезни? Прошу, пой­мите меня правильно: речь идет вовсе не обо мне одном. Меня тревожит участь тех, кто отваживается избрать карьеру композитора, с каждым днем все более трудную и подвластную рутине <...>.

187

Молодые композиторы, не смотрите на меня как на ископаемое чудовище, соглашающееся не лишать вас жизни лишь при том условии, что оно заранее успеет от­равить ее вам до скончания ваших дней. Мне только хотелось бы уверить вас в одном: не ждите от своей про­фессии никаких материальных благ, кроме самых скуд­ных. Помните: если ваши произведения доставят радость вашим друзьям или современникам, этого должно быть для вас совершенно достаточно, чтобы вы почувствовали себя вознагражденными за все и испытывали чувство глу­бокого удовлетворения. Это единственная привилегия, ко­торую никто не в силах отнять у творцов...

СТАТЬИ

^ МУЗЫКА И ОСВОБОЖДЕНИЕ

Один новый журнал выдвинул перед музы­кантами следующий вопрос: «Какие задачи стоят перед французской музыкой в связи с Освобождением?»

Хотя говорить догматическим тоном по этому поводу — не лучший вариант, я отвечу: «Назначение французской музыки перед войной, во время оккупации и после Осво­бождения остается одинаковым: свободное и жизненное искусство». <...>

Со своей стороны, я предпочитаю поставить другой вопрос: «Что принесло Освобождение современной фран­цузской музыке?»

Прежде всего снова появились в программах знамени­тые имена, запрещенные нацизмом: Мендельсон, Дюка, Дарьюс Мийо, Прокофьев и т. д. Это обновление ощутимо главным образом в концертах Государственного радио под руководством Мануэля Розенталя; оно подтверждается большинством важных премьер, как «Псалмы» Ривье, Симфония Эльзы Баррэн и «Святой Франциск» Розен­таля.

Но в программах сольных вечеров изменений не видно. Точно так же, как в прошлом, шопеновские вечера сле­дуют за вечерами Шопена—Листа. В программах боль­ших концертных обществ старые имена открываются снова в старой последовательности.

Лишь единственное имя, которое долгое время было всюду распространено, совершенно исчезло из афиш — имя Рихарда Вагнера. Он — козел отпущения, на котором сконцентрировались все антинемецкие чувства. Но, кроме

191

этого «опального», немецкие романтики все еще состав­ляют основу всех концертных программ.

«Великий мастер» дирижерской палочки122 возвра­тился в Париж с настоящим триумфом. Что же он пред­ставил публике освобожденной столицы, чтобы усилить свой триумф? Нет, не отгадаете, — это «большой» бетхо­венский цикл! Точно, как Абендрот, Менгельберг или Кнаппертсбуш. Удивляет такая безмерная фантазия... За четыре года оккупации немецкая пропаганда беспре­рывно наводняла программы симфониями Бетховена, ко­торыми дирижировали все музыканты, стоящие во главе Берлинской филармонии, и этот французский дирижер, находившийся в огне Сопротивления, не может предста­вить ничего другого своей публике! Мне возразят: Бетхо­вен принадлежит французам так же, как и немцам. Я сам люблю его достаточно, чтобы доказать, что француз мо­жет его произведениями дирижировать так же хорошо (если не лучше), как немец. Но, по моему мнению, было бы целесообразнее охватывать и демонстрировать пол­нее мировые богатства, показать, что, кроме Дебюсси и Равеля (единственные французы, которых играют), есть еще другие большие мастера, совершенно преданные заб­вению.

В последние годы я много раз пытался привлечь вни­мание к имени Альберика Маньяра. Казненный немцами во время первой мировой войны, он, кажется мне, заслу­жил некоторое право на внимание слушателей. На мой призыв откликнулся лишь Шарль Мюнш единственным исполнением «Гимна справедливости» 123.

Раньше ссылались на материальную ситуацию, на не­обходимость притягивать публику соответствующими лю­бимыми программами. Сейчас залы переполнены. За ме­ста борются, и абонемент на консерваторские концерты достать так же трудно, как фунт шоколаду. Почему не извлечь пользу из этого благорасположения публики, чтобы расширить, возобновить весь репертуар, который может дать ведущий дирижер?!

Согласен, что нужно исполнить симфонии Бетховена. Но почему не соединить их с чем-нибудь новым?

Я прихожу в ужас от невероятной инертности и вя­лости, которая господствует в музыкальной жизни.

Этого нет в других областях искусства. Интересуются новой живописью, читают произведения молодых писате-

192

лей, охотно смотрят новые спектакли и фильмы, занима­ются новыми видами спорта — мотогонками, регби и бок­сом. Только жизнь музыки остается окоченевшей и вра­щается вокруг эпохи Бетховена—Вагнера.

Мир возвращается, а играют те же произведения, что играли до и во время войны.

О господи, как скучны музыканты!..

^ К «МУЗЫКАЛЬНОЙ МОЛОДЕЖИ» 124

Я — старый пессимист. Я думаю, что всей нашей культуре — всем искусствам, и прежде всего му­зыке — суждено вскоре исчезнуть. <...>

Часть бюджета, предназначенная для литературы, изо­бразительного искусства и музыки, становится день ото дня меньше. Один сенатор по случаю запроса в парла­менте представил доказательства. Эта часть в 1932 году составляла 2%, что уже не блестяще. В 1936 году она упала до 1%, а сегодня — в 1951 — достигла 0,09%. Это было бы смешно, если бы не было так грустно... К счастью, существуют еще люди, которые посвящают свою жизнь пропаганде нового искусства; смысл жизни они видят не в том, чтобы во что бы то ни стало раз­богатеть, а в служении искусствам. Эти люди должны были бы рассчитывать на вас, их смену. Вы — их буду­щее, и, с вашими молодыми силами, вы должны их под­держать, если хотите, чтобы культура, знания и искусства могли существовать в дальнейшем.

В области музыки, о которой я хочу сказать особо, мне кажется, я мог бы дать вам несколько советов.

На сегодняшний день дается много концертов, но боль­шое число их носит не столько музыкально-художествен­ный, сколько спортивный характер. Это — матчи между виртуозами или дирижерами, для которых произведения искусства — только ринг, где они могут продемонстриро­вать свою борьбу.

Доказательством может служить однообразие про­грамм. В исполнительстве господствуют постоянные кон­курсы, но не думайте, что они принесут вам знание но­вых произведений. Вы не станете слушать, если вам в де­сятый раз за год будут декламировать «Смерть волка» или

193

«Ворону и лисицу», хотя эти стихотворения — отличного качества! Но как же вы можете терпеть и даже наслаж­даться, если в десятый раз играют одну и ту же симфо­нию Бетховена или одни и те же мазурки Шопена? Ста­райтесь же расширять ваши музыкальные знания!

Отдавайте предпочтение программам, содержащим те старые или новые произведения, которых вы еще не слы­шали! Вы можете иметь свои пристрастия. Но если вы хотите сверх того способствовать развитию музыки, то обратите главное внимание на произведения, а не на ис­полнение, ибо именно содержание в хорошем смысле слова должно вас заинтересовать, вызвать ваше восхище­ние или осуждение.

^ ВЕЛИЧИЕ МОЦАРТА

Я верю в существование «чудесного» в сфере музыки. Я обозначаю этим выражением то, что в процессе музыкального творчества все еще остается для нас необъ­яснимым. Почему одно последование нот нам кажется гениальным, в то время как другое вообще не восприни­мается? Но если назвать имя В. А, Моцарта, то перед нашим внутренним взором откроется бездна чудес, и это не может не волновать нас, если только мы обладаем хоть малейшими чуткостью и восприимчивостью.

Молодой человек создал за свою короткую жизнь тво­рения, сделавшие его имя для всего мыслящего человече­ства равнозначным Музыке.

Такое существо, как он, способно нейтрализовать глу­пость и злобу, царящие в мире. Мы должны воздать ему благодарность, любовь, восхищение и почитание.

Он принадлежит к великим благодетелям человече­ства.

Это редкость.

^ РАВЕЛЬ И ДЕБЮССИЗМ

Никто не кажется мне более ясным в своей выразительности и реализации художественных замыс­лов, чем творчество Равеля. Тем более удивительно, что

194

Равеля вначале принимали за эпигона Дебюсси, и потре­бовалось столько времени для того, чтобы стала вполне признанной роль, которую он сыграл в развитии фран­цузской и мировой музыки.

Стремились ли к этому или нет, но дебюссизм у его подражателей развивает ярко выраженный вкус к изне­женности, ритмической расслабленности и неопределен­ности формы. Но это отнюдь не означает, что Дебюсси недоставало чувства ритма (ведь ритм может прояв­ляться и в медленном движении: приведем в пример «Ноктюрны», «Иберию» и др.) или что его формы остав­ляют желать лучшего.

Однако все, что проистекало у Дебюсси из внутренней необходимости (как бывало у Шопена, строившего свои разработки на простых колоритных сопоставлениях), — у эпигонов становится формальным средством выражения.

В этом смысле Равель возглавил весьма полезное дви­жение «реакции», которое было продолжено Стравинским. Последний, впрочем, многое почерпнул и в ритмической настойчивости и инструментальном колорите «Ученика чародея» Поля Дюка, и в оркестровой гибкости Равеля. Так мастера выковывают звенья единой цепи эволюции музыкального искусства, опираясь на традиции и в то же время открывая перспективы будущего.

Сегодня легко установить, в чем Равель противостоял Дебюсси и какие художественные цели преследовал.

У Равеля форма вполне классична. Его Квартет, Со­натина, Соната для скрипки и фортепиано имеют строгое строение, крепко «сколочены». В них мы найдем проти­вопоставление двух тем, разработку, репризу. Равель не дробит и не расчленяет тему согласно схоластическим школьным правилам, однако тематизм у него играет важ­ную роль, и в ряде случаев он сумел достичь большой силы и мощи развития. В этом у Равеля нечто сен-сансовское, выступающее особенно отчетливо в его Трио для фортепиано, скрипки и виолончели и в Adagio его фор­тепианного Концерта.

Наконец, создатель «Моей матушки-гусыни» в совер­шенстве владел инструментальным стилем: с легкостью переходя от контрапункта к простым мелодиям с аккор­довым сопровождением, он по-новому, современными средствами, осуществлял тот синтез полифонии и гомо­фонии, которым славился Моцарт.

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   25

Скачать, 2030.31kb.
Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru