Загрузка...
Категории:

Загрузка...

Чеховский вестник №23

Загрузка...
Поиск по сайту:


страница2/11
Дата17.03.2012
Размер5.84 Mb.
ТипДокументы
Золотоносов М.Н.
И.А. Крылов
Антон Бакунцев
Сергей Тихомиров
Подобный материал:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

КАЗУИСТИКА античеховизма


^ Золотоносов М.Н. Другой Чехов.

По ту сторону принципа женофобии.

М.: Ладомир, 2007. – 336 с. (Русская потаенная литература).


Ай, Моська! знать, она сильна,

Что лает на Слона!

^ И.А. Крылов


Это очень странная книга. Непонятно, для чего она написана, на кого рассчитана. Профессиональные чеховеды едва ли примут ее всерьез, а для широкой публики она чересчур сложна, даже заумна. Читать ее – все равно что ползти по-пластунски несколько километров по болотистой местности: тяжело и противно. И, не согласись я написать рецензию на этот опус, отбросил бы его в сторону после первых же страниц. До сих пор мне, слава Богу, редко попадались сочинения, в которых раздражает решительно всё: и композиция, и концепция, и манера изложения, и тональность. Так вот, «Другой Чехов» относится к разряду именно таких сочинений. Его автор, известный питерский критик М. Золотоносов, сделал всё для того, чтобы произвести на читателя отталкивающее впечатление.

Трудно сказать, что в этом опусе неприятнее всего. Мне равно не симпатичны ни навязчивое выпячивание автором своей действительно обширной, но при этом довольно эклектичной учености, ни его явное стремление не столько показать другого Чехова, сколько унизить, пнуть писателя побольнее, ни циничный, злобный, глумливо-обличительский тон, ни полное отсутствие даже намека на чувство юмора, ни насквозь казуистская аргументация. Чуть ли не каждое слово, логическое построение Золотоносова вызывает протест – выписки из книги заняли бы десятки страниц. Изложенные в ней суждения частью смехотворны, частью – возмутительны. И, чем больше вникаешь в этот нарочито усложненный, перенасыщенный разнообразнейшими сведениями текст, тем жальче становится автора, проделавшего титанический труд, прочитавшего невероятное число книг (в библиографическом списке значится 589 наименований!) – лишь для того, чтобы создать такой, в сущности, ничтожный и грубый пасквиль.

Хуже всего, что книга Золотоносова явно притязает на научность – по всей видимости, она и задумана была как монография. Формально в ней есть всё, что требуется для сочинений такого рода: ряд исходных тезисов, система аргументов, аналитический инструментарий, специальная терминология, теоретическая база, обилие эмпирических данных, мощный аппарат (487 примечаний к основному тексту, превышающих его по объему в десятки раз, и 119 к тексту «вспомогательному», в роли которого выступает чеховский рассказ «Открытие»), наконец, упомянутый уже гигантский библиографический список. Но если оценить содержание золотоносовской книги, и притом с точки зрения научной добросовестности, то станет ясно, что в этом отношении ей далеко до подлинной научности. Главная черта «Другого Чехова» – это откровенная тенденциозность, которая проявляет себя и в подборе фактов из чеховской биографии и прозы, и в их интерпретации. Золотоносов не столько отстаивает, сколько навязывает свою позицию. Он, как заклинатель, на 102 страницах своего сочинения и еще на 234 страницах примечаний к нему твердит все об одном и том же, без конца, по кругу, перемещаясь от одного тезиса к другому, пригребая к каждому из них множество попутных (и часто совсем необязательных) соображений, давя эрудицией, усложняя синтаксис, делая фразы все более тесными и душными от избытка слов. От такого «сгущенного бульона» становится тошно.

Характерно, что в своей работе Золотоносов мало использует эпистолярные и мемуарные свидетельства, в принципе не доверяя ни тем, ни другим. Исключение составляют разве что «табуированные» материалы, но ссылок на них в монографии не так уж много. В качестве предмета «исследования» преимущественно выступают литературные произведения Чехова: Золотоносов считает, что именно в них писатель «закодировал» свою подлинную личность и подлинные умонастроения. И вот, на протяжении всей книги ее автор занимается «расшифровкой» этих кодов. По крайней мере, так он называет то, что на самом деле больше походит на дьявольские манипуляции доктора Франкенштейна. Золотоносовский «другой Чехов» – это своего рода умозрительный аналог Франкенштейнова артефакта: в нем нет ни целостности, ни обаяния, ни красоты. Артефакт собственного производства Золотоносов скомпоновал из «женофобии», «нарциссизма», «эдипальности», «латентного мазохизма», «антисемитизма», «литературной вторичности». Но если легендарный доктор своего гомункулуса слепил из фрагментов чужих тел, то все перечисленное г. Золотоносов нашел в творческом наследии самого Антона Павловича. В этом «исследователю» помог его причудливый аналитический инструментарий, в котором главная роль отведена вульгарному фрейдизму.

Понятие «женофобии» (авторский неологизм) Золотоносов трактует гораздо шире, чем заурядное женоненавистничество. Чехов, как указывает «исследователь», вовсе не ненавидел женщин – напротив, он их любил, тянулся к ним в силу своей врожденной «гиперсексуальности». Особенно его возбуждали женщины страстные, умные, сильные, властные, но при этом ему внушала страх сама мысль о неизбежной трате на них своего либидо, необходимого для творчества. По мнению Золотоносова, полнее всего чеховская «женофобия» проявилась в рассказе «Тина», героиня которого – умная, красивая, расчетливая еврейка (!) Сусанна Моисеевна воплощает в себе демоническую сторону женской сексуальности. Здесь «женофобия» смыкается с «юдофобией», которой тоже якобы страдал Чехов.

Кстати, Золотоносов неколебимо уверен в чеховском антисемитизме: в тексте примечаний он упоминает свою статью на эту тему под красноречивым заглавием «Дорогой Антон Падлович» (тогда она еще не вышла из печати). Не сомневаюсь, что в этой статье Золотоносов, со свойственной ему тщательностью, подобрал множество мелких и крупных подтверждений свой гипотезы, но ни словом не обмолвился о «деле Дрейфуса», из-за которого Чехов окончательно рассорился с юдофобским «Новым временем». По крайней мере, в книге упоминаний об этом эпизоде нет, что вообще очень характерно для «исследовательской» манеры Золотоносова: как я уже говорил, объективностью его утверждения не отличаются, факты он подбирает прихотливо, расчетливо, отбрасывая все, что не укладывается в его схему.

Его тезисы тоже связаны друг с другом слабо, условно. Какая, к примеру, связь между «женофобией», «латентным мазохизмом» и «творческой несамостоятельностью» Чехова? Оказывается, в основе писательского «мазохизма» лежит «образ подавляющего Отца», биографически связанный с Павлом Егоровичем (его обращение с собственными детьми сегодня назвали бы домашним насилием). Этот «образ» возникает в разных произведениях Чехова (в т.ч. в повестях «Моя жизнь» и «Три года»), из чего Золотоносов заключает: «Следуя мазоховскому примеру, Чехов использует свою прозу для изображения собственных травм и психологических проблем» (аннотация). Страх перед «подавляющим Отцом» и боязнь гиперсексуальных женщин якобы имеют в психике Чехова одинаковую природу, и потому обе «фобии» сливаются в одну. Страстная женщина «страшна» и в то же время притягательна для «другого Чехова» тем, что ее сексуальность несет в себе доминирование. «Отсюда и диагностируемый по сочинениям латентный мазохизм, и повышенное значение Захер-Мазоха в художественном мире Чехова (интертекстуальные связи, адаптации образов и их перенос в новые сюжетные оболочки)» (там же).

Как сказал бы шахматист, какая красивая комбинация! (Непонятно только, в чьи ворота эта игра.) Г. Золотоносов – настоящий виртуоз казуистики и большой оригинал. Там же, в аннотации к своей книге он называет Л. фон Захер-Мазоха «самым влиятельным иностранным писателем в тот период, когда Чехов входил в литературу»! Не Мопассан, не Золя, не Ибсен, не Гауптман, не европейские символисты, а литературный аутсайдер, превративший историю болезни своей души в расхожее чтиво, – вот кто, оказывается, «делал погоду» в мировой литературе последней четверти XIX столетия! Вот кому мы обязаны нашим Чеховым!

Признаюсь, я никогда не читал захер-мазоховской прозы, но по цитатам, которые приводит Золотоносов, ясно вижу, до чего она безлика, фальшива, надуманна. Рядом с этими литературными трупиками выдержки из Чехова смотрятся как нечто настоящее, живое – как сама жизнь. И даже если Чехов что-нибудь и позаимствовал у Захер-Мазоха (Золотоносов упирает на отдельные образы, художественные детали и сюжетные линии), ставить этих двух писателей рядом как-то дико: они не сопоставимы ни по масштабу дарования, ни по значительности – и художественности – написанного.

Чеховский «латентный мазохизм» – настоящая idée fixe Золотоносова. Не дай Бог, в тексте Чехова встретится, скажем, хлыст – Золотоносов уже потирает руки: ага! И мигом готова «интертекстуальная связь» между каким-нибудь захер-мазоховским опусом вроде «Венеры в мехах» и чеховским рассказом (например, «Домом с мезонином»). В однобоко «заточенном» сознании г. Золотоносова хлыст – это по преимуществу садомазохистский атрибут, орудие истязания «сексуального раба». Поэтому и Лидия Волчанинова, которая «вернулась откуда-то и, стоя около крыльца с хлыстом в руках, стройная, красивая, освещенная солнцем, приказывала что-то работнику», вызывает у Золотоносова дикую по своей нелепости ассоциацию с аристократкой-изуверкой Вандой фон Дунаевой. С упорством, достойным лучшего применения, он «выявляет» в чеховском наследии и другие «переклички» с убогими творениями австрийского психопата.

Даже тяжелейшую, смертельно опасную поездку писателя на Сахалин Золотоносов трактует в том же духе: оказывается, на каторжный остров Чехов, изживая «травмирующий образ Отца», отправился «в поисках образов Насилия». «Естественно, что с особой подробностью он описал телесные наказания розгами и плетьми <…>, причем описал и боль наказываемых, и наслаждение, получаемое палачами и зрителями от наказания каторжников. На обратном пути образы Боли, Унижения и Наказания острова Сахалин, где он пробыл три месяца и три дня, сменились образами Наслаждения на острове Цейлон. <…> Боль демонстративно сменяется Наслаждением, сценарий смены наверняка был спроектирован заранее <…>» (с. 26). Ничего более циничного мне читать еще не доводилось.

Постмодернистская охота на «интертекстуальные связи» уводит Золотоносова далеко от истинного понимания природы чеховского творчества. Читая его книгу, невольно думаешь, что «исследователь», сам по себе человек преимущественно книжной культуры, этакий книжный червь и архивный сиделец, и в своем герое (хотя для Золотоносова Чехов – скорее, антигерой) видит такого же «книжного червя». Золотоносовский «другой Чехов» напрочь оторван, изолирован от жизни. И хотя его проза вроде бы и отображает личные психотравмы и проблемы писателя, все же большую часть тем и даже некоторые образно-речевые средства для своих сочинений он исключительно заимствует у собратьев по перу.

Что интересно, в эпистолярном наследии Чехова есть один документ, который как будто бы подтверждает этот тезис Золотоносова. В письме А.С. Суворину, которое написано около 20 февраля 1890 г., т.е. накануне поездки на Сахалин, Чехов игриво заявляет: «В своей сахалинской работе я явлю себя таким ученым сукиным сыном, что Вы только руками разведете. Я уж много украл из чужих книг мыслей и знаний, которые выдам за свои. В наш практический век иначе нельзя». Странно, но в «Другом Чехове» нет даже упоминания об этом чеховском «саморазоблачении». Уму непостижимо, как мог Золотоносов, при всей его эрудированности и дотошности, упустить такой «козырь»! Признаюсь: я даже начал сомневаться, так ли уж систематичны разнообразные познания питерского критика? Перелопатив горы литературы по философии, медицине, психоанализу, структурализму, семиотике, культурологии, сексопатологии, мифологии, литературоведению и даже геометрии1, досконально (вроде бы) изучив тома чеховского ПССП, он такой «малости» почему-то не приметил. Впрочем, оно и хорошо, а то неизвестно, сколько еще злорадных страниц прибавилось бы в этой начисто лишенной остроумия книге. Ведь Чехов шутил, а Золотоносов совсем не понимает шуток.

Доказательств этому в монографии много. Она буквально пропитана угрюмым недоверием «исследователя» к чеховскому жизнелюбию, которое среди прочего проявлялось в тяге «ко всяким озорным мистификациям, арлекинадам, экспромтам» (К.И.Чуковский). Отмечая это свойство чеховского характера, Золотоносов и в нем усматривает мазохистские наклонности классика, указывая на то, что «в веренице этих проявлений артистизма, тяги к лицедейству и игре четко выделяется группа эпизодов, связанных с символическим снижением социального статуса, напоминающим о превращении Северина Кузимского в раба/лакея Ванды фон Дунаевой. Для понимания "другого Чехова" этот материал очень важен» (с. 20-21).

Далее приводятся два таких «эпизода»: летом и в начале осени 1889 года Чехов, резвясь в компании друзей и близких, изображал слугу важного господина. «Общим местом двух фантазий, – комментирует Золотоносов, явно не сознавая дикости своих выводов, – оказывается превращение в слугу-лакея-камердинера, который служит «графу» или «графине». Чехова такие мечтания явно влекут (впоследствии они были использованы им в «Рассказе неизвестного человека»). Вероятно, таким способом он обострял ощущение и «отыгрывал» преодоление той судьбы, которая была ему в принципе уготована: сын разорившегося таганрогского лавочника из крепостных вполне мог заделаться лакеем в столице. Хёйзинга назвал функцию такой игры «поддержанием чувства личности» (с. 21; курсив мой).

Каково?! Ай да Золотоносов, ай да… Впрочем, что это я? Ведь продолжение этой фразы попахивает плагиатом, а после книги Золотоносова невольно начинаешь следить за своей речью, говорить с оглядкой: ну как произнесешь чье-нибудь – не твое! – словечко или даже целое выражение! У Золотоносова с этим строго, не забалуешь. Погрозил же он пальцем (если не кулаком) Чехову, который «таскал» у других писателей все что только можно. Так, из повести «Падшая» Барона И.Галкина (А.М.Дмитриева) он «сцапал» наречие «скучно» и существительное «сад», а из «Вечного мужа» Ф.М.Достоевского – прилагательное «славная» и фамилию Вельчанинов, которую потом переделал в Волчанинову – не иначе как для того, чтобы никто не догадался о плагиате (см.: прим. 150 и 152, с. 145).

Поразительно, до каких нелепиц может договориться вроде бы неглупый человек! Оказывается, у писателей может быть монополия на те или иные слова, входящие в состав общенационального языка, и каждый уважающий себя литератор, по-видимому, просто обязан создавать для своих сочинений некий особый, «индивидуальный» язык. Именно такой вывод можно сделать из золотоносовских лексико-стилистических атак на Чехова.

Вся эта книга пронизана поистине площадным античеховским пафосом. В ней слышится что-то не просто злобное, глумливое, но прямо-таки мстительное, и остается только гадать: чем так насолил критику Золотоносову писатель Чехов, умерший ровно за полвека до его, Золотоносова, рождения? Чем были продиктованы, к примеру, такие строки: «Комедия, которую Чехов разыграл и персонажем которой себя напоследок сделал, не боясь ни глупостей, ни сентиментальностей, – женитьба на "актрисульке" и совершенно ненужная с медицинской точки зрения поездка с женой-стервой в южную Германию, на курорт Баденвейлер (Badenweiler), где через месяц после отъезда из России, успев отправить сестре восемь бодрых писем, Чехов умер и вернулся на родину в "вагоне для перевозки свежих устриц", уже в замороженном виде» (с. 107)?

В рецензии всего, что думаешь, не скажешь: не позволяет объем. Но для такой книги, как «Другой Чехов», и того, что сказано, – довольно. Я даже жалею о том, что потратил на нее столько времени. Ей-богу, лучше бы я посвятил его чему-нибудь более умному и приятному.

^ Антон Бакунцев


Дмитрий Галковский. Бесконечный тупик: В 2 кн.

3-е изд., испр. и доп.

М.: Издательство Дмитрия Галковского, 2008. – Кн. 1 – 632 с. Кн. 2 – 608 с.


Книга Галковского, с первыми изданиями которой многие, вероятно, уже знакомы (пусть и хотя бы только по пересказам – ведь книга эта, не побоимся резкого слова, скандальная, и наговорено о ней немало), впервые вышла в полном объеме и достаточно большим тиражом – 5000 экземпляров. Теперь всякий заинтересованный читатель может познакомиться с мыслями современного философа.

Книга эта – не о Чехове, но имя Чехова поминается в ней часто; можно даже сказать, что Чехов один из главных ее героев, не очень, правда, понятно, «положительных» или «отрицательных». С другими главными героями «Бесконечного тупика» – а это все по преимуществу деятели русской культуры двух последних веков ее существования – как-то в общем попроще. Розанов, Достоевский и Набоков, тут не может быть никаких сомнений, герои явно «положительные» – их умом, проницательностью и глубиной видения «русских проблем» Галковский не перестает восхищаться на всем протяжении своего многостраничного сочинения, а в Розанове видит даже что-то вроде своего философско-психологического двойника. (В скобках заметим, что не только манера повествования, но и сам способ подачи материала – обрывочные заметки, прыжки с одной темы на другую, записи как бы случайных, а на самом деле, конечно же, не случайных, а чрезвычайно важных для автора мыслей, перемежающиеся исповедальными признаниями то экзистенциального, то автобиографически-бытового характера, нередко шокирующими в своей обжигающей откровенности, – у Галковского совершенно розановские.)

Героев же однозначно «отрицательных» – двое: Ленин и… философ Владимир Соловьев. Сближение странное, не правда ли? Но Галковский большой оригинал, и нет для него слаще удовольствия, чем высказать какой-нибудь культурологический парадокс. Ленина Галковский ненавидит прямо-таки лютой ненавистью: Ленин – монстр, воплощение кошмара русской революции, произошедшей в XX веке, но созревавшей на протяжении всего XIX-го, причем готовили ее, по твердому убеждению автора, не одни безумные революционеры, но и, сами того не ведая, те, кто усиленно с ними боролись, поскольку все общество было отравлено ядами масонско-еврейской «ментальности», привнесенной в православную Россию реформами Петра I; лишь благородный царь Николай II по-настоящему стоял на страже исконной православной государственности, за что и поплатился, уничтоженный ленинской гвардией – высшим выражением масонско-еврейского духа.

Что до В. Соловьева, то он в эту компанию попадает, как можно понять, по двум причинам. Во-первых, тут безусловно что-то личное, в чем со свойственной ему безоглядной, душевно-эксгибиционистской искренностью признается сам Галковский («Я ведь ему его ума и красоты простить не могу…»), а во-вторых – потому, что русский философ в какой-то момент переметнулся к западникам-либералам, то есть к тем же «масонам», и активно начал нападать на государственников, в частности – тех, что группировались вокруг столь несимпатичной всем «масонам» суворинской газеты «Новое время». Отсюда ясно, чем так милы сердцу и уму Галковского Достоевский, Розанов и Набоков: все они – как и Суворин с его «Новым временем», в котором не случайно много лет сотрудничал Розанов, – принципиальные противники разрушительной стихии русской революции (Набоков, и как художник и как мыслитель, ставится Галковским чрезвычайно высоко, но есть один нюанс, который ему не прощается, в котором видится, так сказать, непоследовательность гениально проницательного мыслителя, – это его стойкая нелюбовь к антисемитам).

Такова «историософия» Галковского. Теперь посмотрим, как в нее вписывается Чехов. С одной стороны, Чехов для Галковского – коренной русский писатель, не затронутый никакими посторонними идеологическими ядами и, несмотря на весь свой вроде бы как сознательный атеизм, видящий русскую душу, душу русского народа, на глубинном уровне никогда не порывавшего с православием, как она есть – без шор. В этом своем качестве, по мнению Галковского, русская душа представлена в таких чеховских шедеврах, как «Мужики», «На святках», «Архиерей». В этот же ряд попадает и «Палата №6», «великое, удивительное» произведение, доказывающее, что кошмар русской революции был неизбежен, что Россия просто-напросто не могла в него не сорваться, потому что альтернативой для него была безысходная «тоска» «безрелигиозного рассудка», напрочь утратившего все православные опоры (речь идет о Рагине, своим «юродством во Христе» безуспешно пытающемся вернуть себе то, что, как русский интеллигент, он уже давным-давно потерял навсегда), и что, следовательно, все «мечты о либеральной, атеистически протестантской России – бредовая сказка».

Говоря же о Чехове как оригинальном мыслителе, Галковский старается всячески принизить его оригинальность, объясняя его действительно поразительный писательский взлет во вторую половину 1880-х годов одной-единственной причиной – его знакомством с Сувориным, взявшим под опеку юное дарование, тогда еще толком не знавшее, куда ему податься, в каком направлении, в плане философского осмысления жизни, двигаться. «Собственно все «умные мысли» Чехова, – пишет Галковский, – это подобранные где-нибудь изречения (подобранные чаще всего из немецко-французской популярной литературы в пересказе Суворина), вложенные «на авось» в уста того или иного героя и тщательно потом заглушенные, демонстративно «неавторские»». Или: «Суворин, как отец, ментор… толкал Чехова вверх...»; толкать-то толкал, да ничего у отца-ментора не получилось, двинуться «вверх» Чехов не смог: его заканчивающая «Огни» фраза «ничего не разберешь на этом свете» – это, полагает Галковский, «вершина развития его мышления, дальше пошел регресс».

Однако, похоже, Чехов тут все же не осуждается – как-никак в этот период он под крылом Суворина, это – «хороший» Чехов, «положительный», и потому, снизив такого Чехова, Галковский, любитель культурологических парадоксов и философических перевертышей, сразу же находит для него оправдания: мол, то, что подхваченные где-то «умные мысли» Чехов раздает своим героям, – вовсе не «аномалия», а «типично писательская позиция», поскольку ведь всякий писатель – «прежде всего читатель, дилетант»; фразу же «ничего не разберешь…» можно, оказывается, понять не только как знак ограниченности чеховского интеллекта, но и как «мудрый отказ от разума» и, кстати, отказ характерно русский, «ведь русское мышление как таковое и построено… на гениальной игре идей, кружащихся в нигиле» (так автор транскрибирует латинское слово nihil – ничто). Тот же «положительный» и если не напрямую суворинский, то, скажем так, в суворинской ауре находящийся Чехов удостаивается у Галковского характеристики, лишний раз свидетельствующей о том, что автору необыкновенно приятно нащупать подлинное чеховское – коренное русское нутро: «Всю жизнь Чехов органически ненавидел греков, евреев и украинцев, хотя был слишком хитер и учен жизнью, чтобы заявлять об этом открыто».

С другой стороны, Чехов фигура крайне мало симпатичная. Циник и прагматик, он всегда умел и любил себя продавать, а в случае если посулят что-то повесомей и позначительней – со спокойной совестью предавать своих бывших благодетелей. Так он предал Лейкина, Григоровича, потом – Суворина. За Лейкина и Григоровича Галковскому не особенно обидно, а вот за Суворина обидно весьма. Ведь Суворин, так любивший талант Чехова и так много сделавший для него как человека, помимо всего прочего еще и влек Чехова туда, куда надо, а именно – подальше от либералов со всеми их масонско-еврейскими играми, а Чехов возьми и перейди в начале 1890-х годов в стан Гольцева и Лаврова, таких прожженных либералов, что и клейма негде ставить! Предательство Суворина, заявляет Галковский, было главным предательством в чеховской жизни.

А вот как поступил Чехов с Меньшиковым. Из этой удивительной личности – и как же, по Галковскому, не удивительной, коль скоро впоследствии Меньшиков был ведущим, наряду с Розановым, сотрудником «Нового времени», категорически не принял новой, советской власти и умер, как герой, под пулями маньяков-большевиков! – Чехов сделал своего «человека в футляре», «трусливого, занудливого и аккуратного идиота Беликова»: «…сначала отрыгнул ядовитую слюну в дневничок, а потом оживил, обессмертил Меньшикова, пустил его в реальность» (стоит обратить внимание на авторский стиль: это уже кое в чем и розановскую сверхраскованность превосходит; вот еще образчик такого стиля: «Книппер покорила пьяного от чахотки Чехова своей матеростью… Волчица, овчарка немецкая. Умная сука. Она искренно Чехова любила. Любила за эту его удивительную любовь к себе»).

Происхождение двух этих определяющих черт чеховского характера – продажности и склонности к предательству – автор объясняет по-разному: то тем, что это-де типичная черта русского характера («Чем больше благодеяний, тем больше ненависть русского к товарищу начальнику»), – и здесь перед нами вновь что-то вроде оправдания; то тем, что на Чехова роковым образом повлияла «передовая атмосфера Таганрога, города греческой и еврейской мафии», – и уж тут, само собой понятно, никаким оправданиям не место.

Так, спрашивается, почему же все-таки Чехов предавал? Противоречие между предлагаемыми объяснениями слишком очевидно, чтобы мы не заподозрили автора в том, что он вообще не больно-то заботится о том, чтобы сводить концы с концами. Главное – сказать что-нибудь сногсшибательно-оригинальное, и сказать так, чтобы кого-нибудь задеть побольнее. А кто конкретно будет задет, для него, видимо, не так уж и важно: кого-то бесспорно заденет, что предательство объявляется национальной русской чертой, кого-то – что еврейской... Недаром в предисловии к «Бесконечному тупику» автор не без тайного, как нам показалось, самодовольства пишет, что уже первые его критики разом обвиняли его и в «русофобии» и в «антисемитизме». На наш же взгляд, никакой русофобии в «Бесконечном тупике» нет – какая же это русофобия, если любой русский «минус» с неизбежностью оборачивается в русский «плюс», а вот антисемитизма, причем самого банального, предостаточно.

Уже вся «историософия» Галковского является тому подтверждением. Но все же не удержимся, чтобы не привести еще один пример, – уж очень он выразителен. И «положительный» и «отрицательный» Чехов – это, по Галковскому, Чехов подлинный, настоящий, и он мало кому известен. А тот Чехов, которого сегодня знают все, Чехов как милый, добрый, скромный интеллигент в пенсне, – это Чехов насквозь ложный, придуманный от начала и до конца. В посмертной мифологизации чеховского образа Галковский выделяет три этапа: первый (до 1930-х годов) – Чехов не только «полезный нытик» и «обличитель ужасов», но и «идеал образованного недворянина, то есть преимущественно еврея»; второй (1930-40-е) – Чехов становится «образцом элементарной воспитанности» для сформировавшейся «советской элиты»; третий (начиная с 1950-х) – Чехов уже, не больше не меньше, «символ русской интеллигенции»; именно в это время Чехов превращается «в артиста Юрия Яковлева, благородного сефарда, величественно скромно умирающего от туберкулеза и высказывающего в промежутках этого процесса соломоновы афоризмы». Таковы, обобщает Галковский, три этапа «превращения Чехова в кумира русского еврейства». А пожелай вы пробиться к подлинному Чехову – ничегошеньки у вас не выйдет, вы натолкнетесь на стену страшного сопротивления: «Все, Чехов уже «сделан»… Вокруг Чехова сидит 200 эфросов в четвертом поколении», которые своего Чехова «в обиду не дадут и в беде не оставят»…

Книга Галковского писалась в середине 1980-х, и не один Галковский искал тогда альтернативу всем надоевшему советскому официозу. Поэтому как документ эпохи его книга, конечно же, представляет определенный интерес; не будем забывать и о том, что, как бы кому ни претила ее стилистическая «развязность», написана она, что называется, сильно, и уже хотя бы поэтому читатели у нее будут всегда.

И все же нас не оставляет ощущение ее абсолютной «вторичности»: зачем нам второй, пусть даже и очень талантливый, Розанов, если уже есть первый? И потом, с середины 1980-х годов много чего изменилось, в том числе и в осознании чеховского наследия (строго говоря, и в «застойные» времена советского Чехова мало кто принимал всерьез, а уж ныне о таковом никто и не помнит), а философ Галковский и сейчас, надо полагать, думает так, как думал тогда, когда писал свою книгу, ведь в новом ее издании он не изменил практически ничего.

^ Сергей Тихомиров

Patrick Miles. Brief Lives: Anton Chekhov.

London: Hesperus Press, 2008. 117 p.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Скачать, 636.98kb.
Поиск по сайту:

Загрузка...


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru