Загрузка...
Категории:

Загрузка...

А. С. Плоткин Подвигов не совершал…

Загрузка...
Поиск по сайту:


страница1/6
Дата02.04.2012
Размер3.23 Mb.
ТипКнига
Содержание
Дорогая доченька, дорогие внуки!
Она иногда поднимала меня на небольшой бугорок, иногда заводила в
Вышел на пенсию.
Предвоенные годы
Плоткина роза ароновна.
Вместо послесловия
Подобный материал:
  1   2   3   4   5   6




Андрей Плоткин


Подвигов не совершал…


А. С. Плоткин


Подвигов не совершал…

(Записки партизана)


(эмблема)


Москва, 2000


Редколлегия серии

«РОССИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА ХОЛОКОСТА»


И.А. Альтман (отв. составитель),

А.Е. Гербер (отв. редактор), Е.Х. Зарецкий, Е.Л. Якович.


А. С. Плоткин. Подвигов не совершал…(Записки партизана). – М.: «Холокост», 2000, стр., ил


Ответственный редактор: И.А. Альтман


Это мемуары человека, бывшего свидетелем массового убийства евреев в первые дни войны, видевшего смерть своих близких. Он выжил в гетто, сумел бежать из концлагеря, стал партизаном, отважно воевал. Это воспоминания о жизни, о трагедии Холокоста, о первой юношеской любви.

Книга рассчитана на широкий круг читателей.


Издание осуществлено при содействии АО «ЛакмаИмэкс» (Москва)


ISBN 5-89897-005-3 © Фонд «Холокост»,2000

© А.С. Плоткин

Все права защищены. Никакая

часть не может быть воспроиз-ведена без письменного раз-решения издательства.


Содержание:


Содержание: 4

Предвоенные годы 7

Война 31

Гетто 56

Партизаны 71



^ Дорогая доченька, дорогие внуки!


Наберитесь терпения и прочитайте до конца описание моей


жизни. Назвать ее « жизненный путь» будет слишком громко.


Никакого «пути» не было; была извилистая, запутанная тропинка.


^ Она иногда поднимала меня на небольшой бугорок, иногда заводила в


болото. Выбираться оттуда приходилось с трудом. Но


выбирался! Очищался от прилипшей грязи -- и опять в


путь, к большаку, на который так и не вышел…


^ Вышел на пенсию.


Однако и со своей тропинки хорошо видел жизнь во всех


ее гранях. Героических подвигов не совершал, открытий не


делал. За жизнь пришлось бороться. Было трудно, но никогда не


пасовал. Всегда верил и сейчас верю, что любые трудности


преодолимы, судьба каждого в его собственных руках. Причину,


какой бы то не было неудачи нужно искать в собственных


поступках, в своих отношениях с людьми.


Итак, начинаю свой длинный и путаный рассказ.


Слушайте.
^

Предвоенные годы


В теплый весенний солнечный день, первый день еврейской пасхи 1923 года, в маленьком еврейском местечке Турец, в семье Шолома Плоткина - вернее у Циринкиных, как звали наш род по линии матери, родился мальчик. Мальчик родился без изъянов, только уши у него были большие и оттопыренные. Такими они остались и на всю жизнь.

Через неделю, как положено у евреев, справляли брис1. Мальчика назвали Ароном в память дедушки, умершего от тифа в 1919 году. На брис пришли все родные. Со стороны отца — два брата, Иойна и Симха с женами. Со стороны матери — ее тетя Гитл с мужем, дочерью и зятем Литвинским. Все они были уважаемыми людьми в местечке. Пиршество было скромным. Бутылка водки, одна на всех, гусь с лапшой, струдель, лэкках и компот из сушеных яблок. Стол обслуживала мама роженицы, моя бабушка Шейнэ-Голдэ.

Гости поздравляли родителей традиционным «мазл-тов», но у родителей особой радости не было. Я у них был вторым. Сестре Риве исполнилось 4 года. Родители еле сводили концы с концами. Основной кормилицей была мама, Рахиль Исааковна. Она хлеб добывала нелегким портняжным трудом. Отец редко жил в Турце. Он все мотался по городам Польши в поисках какой-либо работы. Когда ему удавалось найти какую-нибудь работу, мама получала от него мизерные суммы, сэкономленные отцом на питании.

После бриса папа уехал в Люблин. Вскоре у него заболели легкие и врачи посоветовали перебраться в Отвоцк, курорт под Варшавой, где лечили легочные заболевания. Отец там устроился на работу в лесном складе. Вскоре папа пригласил к себе маму. Но она не хотела уезжать из родного местечка, оставлять бабушку. После долгих уговоров отца мама уступила. В начале 1924 года мы приехали в Отвоцк. Именно там мне исполнился год и я сделал первые шаги на нашей грешной земле. В Отвоцке мы прожили недолго; вскоре с сестрой вернулись к бабушке, в родной Турец.

Когда мне было два года, отец уже работал в Белостоке в частной гостинице. Эта, с позволения сказать, гостиница состояла из нескольких комнат, заставленных бедно убранными железными кроватями. Отец убирал комнаты, встречал на вокзале гостей и приглашал их в гостиницу, потом регистрировал их документы, выполнял отдельные поручения гостей. "Жалование" он получал от хозяина грошовое. Основной заработок составляли чаевые, часть которых опять же отбирал у него хозяин. Спал отец по два, от силы три часа в сутки. Но он был рад и этому. Место он получил по протекции брата Йоны, который был кантором в Белостокской синагоге.

По настоянию отца мама опять оставила родной дом и с детьми уехала в Белосток. Жили мы в Белостоке около года. Там пошла Рива в первый класс. В закоулках моей памяти всплывают отдельные картинки: полутемная комната; две рядом стоящие кровати с железными спинками, на которых были нарисованы географические цветные карты -- "ланс-карты". Помню соседа из смежной комнаты: одинокий портной в жилетке с метровой лентой на шее; двор с бельем, развешанным на веревках между балконами.

Запомнился вечер в гостях у дяди Йоны. Жил он с семьей в просторной, хорошо обставленной квартире. Йона был очень добрым, он мне улыбался и угощал лакомствами. Жену дяди, тетю Этл и его младшую дочь я не любил. Зато безумно любил старшую дочь Нэхаму. Однажды она долго играла со мной. Захотела меня потискать и младшая дочь. Она взяла меня на руки, но мне это было неприятно; я пытался вырваться из ее объятий, но она меня не выпускала и все подставляла щеку для поцелуя. Но вместо поцелуя я сильно ее укусил. Девочка завизжала. Тетя Этл стала кричать, что я изуродовал ребенка. Мама меня отшлепала и мы быстро ушли домой.

Маме не нравилась городская жизнь; она любила свое местечко и она тосковала по бабушке. Через год мы вернулись в Турец. Мне запомнилась поездка в поезде. Мимо нас мчались деревни, поля, перелески, быстро мелькали телеграфные столбы вдоль железной дороги. Казалось, что мы стоим на месте, а земля мчится мимо нас. Места у нас были сидячие, я ехал у мамы на коленях. Было хорошо, мы ехали к бабушке, мы ехали домой.

Смутно помню свое детство после возвращения из Белостока до школы. Когда мы приехали домой, бабушка встретила нас с радостью. Она обнимала нас и по ее тощим щекам катились крупные слезы. Она суетилась, готовила для нас обед.

В наш старенький, ветхий домишко с соломенной крышей, заросшей мхом, прибежали дети из соседних домов. Мы организовали "оркестр". Я вынес из дома два медных подноса, в которые можно было бить палкой, несколько мальчишек взяли в рот палки, изображая игру на трубе. Мы торжественным маршем прошли по нашему переулку, в котором было семь домов и один ветхий колодец. Мы топали по лужам и издавали немыслимые звуки. Нам было очень хорошо!

Наш Школьный переулок находился позади базарной площади, где на взгорке высилась красавица церковь, утопающая в зелени. Пять церковных куполов и колокольня возвышались над деревьями. В воскресные и праздничные дни звон колоколов разносился над полями и перелесками далеко-далеко, и казалось, что звуки несутся с небес. Помню, как в тридцатые годы поднимали на колокольню самый большой колокол, спрятанный прихожанами в первую мировую войну, когда местечко переходило из рук в руки воюющих сторон. В Турце побывали немцы, большевики, поляки, опять большевики и опять поляки. Четыре лошади тащили телегу с колоколом. Поднимали его при помощи системы лебедок. Возврат колокола — настоящий праздник, детей близко не подпускали — вдруг сорвется.

Заканчивался переулок болотом, когда оно высыхало, черная пыль покрывала наши лица. Зимой же — прекрасный каток, на котором мы катались на самодельных деревянных коньках. Застроен был переулок в один ряд. Только в конце переулка с правой стороны стояла ветхая старая синагога. В этой синагоге молилась бабушка. Звали ее Шейнэ-Голдэ. Замечательное имя! В переводе с еврейского - Красивая -Золотая". Бабушка хорошо знала библию, умела ее толковать. Возле нее в синагоге собирались безграмотные старушки, которым она читала вслух молитвы, а они только поддерживали ее чтение словом "омейн" (аминь). Бабушку я любил больше родителей, она была и осталась на всю жизнь самым близким человеком. Бабушка брала меня перед сном к себе в кровать и согревала меня в зачастую нетопленой избе. Сказок она не знала и сочинять их не умела, но у нее были сказочные мечты: она всем желала счастья, особенно бедным девушкам-сироткам. Она мне рассказывала как будет свадьба у сиротки Двойры, обаятельной девушки, трудившейся в лавке вместе со старшей сестрой и братом Бенцей. Бабушка говорила тихо, полушепотом. "Из Мира2 приедет ешивэ бохер3, богатый американец, молодой, красивый. Он зайдет в лавку, увидит красавицу Двойре и обязательно ее полюбит. Разве можно не влюбиться в такую красивую, умную и ловкую девушку. Будет свадьба. Будет много красиво одетых гостей и родители жениха из Америки. Они привезут невесте заморских подарков. На невесте будет красивое шелковое платье. На свадебном столе самые изысканные блюда, будут разные вина, фрукты, даже померанцы и эсриг4, будет целое блюдо вишневого варенья, торт, печенье и еще много вкусных вещей».

Я, слушая бабушку явственно чувствовал вкус вишневого варенья, видел стол накрытый белой скатертью. Люди веселятся, поют песни играет скрипка, молодых поздравляют: "Мазлтов, мазлтов" раздается со всех сторон. Танцуют все, и взрослые и дети, взявшись за руки. Хоровод выходит на улицу, а с неба на это счастье смотрит луна. Она улыбается и подмигивает. Постепенно картина расплывается, мне тепло возле бабушки под стареньким одеялом и я засыпаю безмятежным сном. Засыпает и бабушка.

Год я проучился в хедере, а в шесть лет начал учиться в польской школе. Я умел читать, знал арифметику. В лавке Двойра сажала меня на прилавок и мы решали задачи на умножение и деление. После правильного ответа я получал конфетку.

Я не знаю когда евреи впервые появились в Турце. Во всяком случае не меньше четырехсот лет прожили евреи в этом уголке Белоруссии, сохраняя свои обычаи и традиции. Они жили бок о бок с белорусами, дружили и помогали друг другу. Мою прапрабабушку Циринку знали все в округе. Ее именем звали и наш род — "Циринкины". В 1968 году мы всей семьей с Галинушкой и Оленькой были в Турце. Меня пригласил в дом школьный товарищ Леня Драб. Его бабушка спросила кто я такой. На это Леня стал рассказывать, что я его школьный друг, мою маму звали Рахиль. Бабушка начала вспоминать и сказала: «Так это же. Цыринкин». Многие знали наш род по материнской линии.

Последнего еврея, жившего в Турце до середины пятидесятых годов я знаю. Это Берл Иоселевский, который был старше меня на год. Его родители пекли и продавали хлеб до 1939 года. Вся его родня погибла в гетто, а ему удалось эвакуироваться. Последний раз мы с ним встретились у него дома в Барановичах летом 1984 года. Мы просидели всю летнюю ночь за бутылкой коньяка, вспоминали детство, вспоминали довоенную патриархальную местечковую жизнь. Он умер через полгода после нашей встречи.

В центре Турца, на базарной площади жил веселый хромой портной Янкель Скупин, приехавший в Турец из Белостока. Рядом со своей мастерской он сделал тротуарчик с небольшой рекламной железной рамкой. Сверху надпись «Y. Skupin», а под фамилией большие железные ножницы.

Прошло много десятилетий, наш веселый портной со всей своей большой семьей расстрелян фашистами, а его рекламная «доска» сохранилась и в послевоенные годы. Сейчас и эта единственная память о еврейской общине исчезла. Сломан тротуарчик, а решетка сдана в металлолом, к старому нет возврата.

Все мое детство связано с воспоминаниями о бабушке. Несмотря на свою горькую долю, бабушка была очень добрая. Она жалела нищих, делилась с ними последней картофелиной, отдавала им свою тарелку похлебки. Меня она никогда не обижала, даже не ругала, хотя причин было достаточно. Бабушка брала меня с собой, когда ходила в деревни, к своим знакомым крестьянкам. Она им носила нитки, иголки, синьку, пуговицы. Расплачивались с ней мукой, картошкой, другими продуктами. Мне разрешали в деревнях собрать немного опавших яблок, угощали свежим молоком. Бабушка еще носила в деревни сушеные травки от всяких болезней, она хорошо разбиралась в целебных свойствах трав. Запомнилась гроза, в которую попали с бабушкой, возвращаясь из деревни обратно в Турец. Мы шли по тропинке вдоль дороги Яремичи - Турец. Было душно, на небе ни одного облачка. Вдруг подул ветерок, зашумели деревья вдоль дороги, небо быстро почернело, хлынул проливной дождь. Мы с бабушкой спрятались под развесистым дубом, укрылись пустым мешком. Наше "укрытие" уже не спасало нас от ливня, мы промокли до ниточки. Дождь перестал, из-за туч выглянуло, по-летнему, яркое солнце и заиграла всеми красками радуга. На душе стало радостно от красоты окружающего мира. В осеннюю непогоду мы с бабушкой выкапывали свеклу из грядок, раскопанных возле дома. Свекла родилась крупная, красная. Бабушка радовалась — будет из чего варить борщ зимой.

Наша семья переживала очень трудное время. Отец уже несколько лет не мог найти работу, у мамы заказы тоже сократились. Мы часто сидели без хлеба в нетопленой избе. Не на что было купить дрова. Иногда ночью мы крали сгнившее бревно из развалин чужого сарайчика. Ночью мы бревно распиливали, раскалывали и протапливали печь, и к утру никаких следов не оставалось.

Единственную надежду разбогатеть мы возлагали на баню. Случилось так, что в это время местная власть закрыла еврейскую общественную баню. А поскольку баня находилась по соседству с нашим огородом мы решились ее отремонтировать, а уже после продавать туда билеты. Родители продали кое-что из семейных вещей, купили доски, наняли мастеров. Всю тяжелую работу мы делали сами. Таскали камни, месили раствор, работали дотемна. Наконец баня готова. Местные власти разрешили ее открыть. Бабушка обошла всех женщин, я напилил дрова, согрел воду. У меня до сих пор стоит перед глазами картина: мы с бабушкой сидим у котла, дверь топки открыта, на ее лице играют розовые тени. В этот день я накачал около ста ведер воды, распилил целый воз дров. На руках от тяжелой работы мозоли. Тогда мне было не больше одиннадцати лет. От физической работы руки налиты тяжестью. Солнце уже садится. Скоро придут первые посетители. Но никого нет. В чем дело? Стемнело, на небе появились первые звезды. Вода в микве остывает… Неужели придется начинать все начала. Беда! Бабушка больше ждать не стала и побежала звать в баню. Соседки ей объяснили, что миквой пользоваться нельзя пока ее не освятит раввин.

Нужно сказать, что бабушка верила в бога, усердно молилась, но терпеть не могла раввинов, особенно неприязненно она относилась к ребе Пейсаху и его супруге Нехаме. А поскольку она была натурой не лицемерной, то прямо все в глаза и говорила. Вот он и решил наказать ее за строптивость, запретил мыться в бане, пока мы ему не заплатим за молитву. Но денег у нас уже не осталось.

Как только она про это узнала тут же пошла на Еремичскую улицу, к дому раввина. Дом богатый. Окна ярко освещены семилинейной керосиновой лампой, Через окно я вижу раввина, сидящего в мягком кресле с книгой в руках. Когда бабушка ворвалась к нему в комнату, он даже не взглянул в ее сторону.

— Что тебе нужно? Что окажешь Шейнэ-Голдэ?

Холодность раввина остудила бабушку, она начала просить, чтобы он отменил свой запрет, на что в ответ услышала:

— Принеси пять золотых, тогда дам разрешение.

— Где я возьму такие деньги, ребе? Мы сидим без куска хлеба — доказывает бабушка.

— Молитесь больше богу, не богохульствуйте и бог вас не забудет, а мне отдайте пять золотых и идите с богом. Проводите эту женщину.

Бабушка не стерпела, и закричала:

— В твоем сердце нет ни капли от бога. Будь проклят!

Ее последние слова раввин уже не слышал. Шамес Гершл вытолкнул бабушку на крыльцо и дверь захлопнулась.

Тогда я поднял с земли несколько камней и начал бить стекла. Завизжала жена раввина.

— Бандиты!

Выбежал шамес с палкой. Но я уже был далеко, около дома и спрятался в огороде. Дома все было по-старому. Мама сидела за швейной машинкой и доделывала старую работу, новой не предвиделось. Подняв от работы усталое лицо, сказала:

— Садись Ареле, поешь и ложись спать. Завтрашний день будет на легче сегодняшнего.

На ужин мне был оставлен перловый суп. Так закончился этот банный день.

Вспоминаются еще две истории. Первая про маленького утенка.

Бабушка положила под квошку два утиных яйца. Вскоре вылупились три пушистых утенка. Два утенка оказались хиленькими и погибли. Третий утенок выжил, отличался он крайней самостоятельностью. Утром уходил на ближний луг, где щипал траву, плавал в лужицах. Однажды, по дороге домой нашего утенка приметил пьяный мужик. Утенок почуял угрозу и прибавил шагу, мужик за ним. Только нагнется, чтобы поймать утенка, так тот и выскользнет. Мужик падает. Разозлился мужик, схватил палку и бросил в утенка. Так наш утенок даже с перебитой лапкой домой приковылял. Лапка зажила, только хромать стал. Но свои прогулки не бросил. С тех пор мы его «по походке» узнавать стали. Вот такое хозяйство.

Помню, что бабушка хотела, чтобы во дворе росла яблоня. Но ничего не приживалось. Как-то ей все-таки удалось получить саженец. Он сначала рос прямо, но потом искривился, стал прижиматься к нашему старенькому ветхому дому. Но и это, не совсем удачное деревцо радовало бабушку. Она до самой смерти подкармливала деревцо навозом, собранным на дороге, поливала его. К сожалению первых цветов бабушка не дождалась. Она впервые зацвела в 1942, но ее срубили полицейские, когда разбирали наш дом на дрова.

***

Бабушка умирала тихо-тихо. Она лежала бледная, чистенькая, успокоенная… Она казалась такой маленькой на большой деревянной кровати с подгнившими ножками, под старой, но белоснежной простыней. Утром она попросила маму переодеть ее белую рубаху, припасенную на смерть. У нее пошла горлом кровь. Казалось что наступил конец, но она пролежала еще целую неделю. Она лежала тихо, чтобы никого не беспокоить. Только шепотом подзывала маму и попросила пить… Жизнь уходила постепенно, как огонек догорающей свечи. О чем она думала в последние дни своей жизни, никто никогда не узнает… Жизнь у нее была трудная: похоронила двух мужей, одной пришлось вырастить двух детей — сына Иосифа и дочь Рахиль. Иосиф оказался в России. Уже много лет не было от него писем. Где он? Что с ним? Я очень любил и жалел бабушку, но сейчас почему-то не плакал.

В наш маленький домик набилось полно народу. Пришли с ней прощаться соседи и подруги из синагоги. Пришли и белорусские женщины, с которыми она дружила всю жизнь. Оплакивали бабушку тихо, без причитаний и надрыва. Между собой разговаривали шепотом, как будто боялись ее разбудить…

Похоронили бабушку Шенэ-Голдэ на еврейском кладбище, в конце Кареличской улицы. Хоронила община, и камень поставили на могиле с надписью на древнееврейском языке: "Здесь похоронена, царство ей небесное, Шейнэ-Голдэ, дочь Арона" и дата на древнееврейском исчислении.

Бывая в Турце я каждый раз прихожу на это заброшенное, никого не интересующее кладбище, где фашисты осенью 1941 расстреляли всех евреев. От старых могил остались еле заметные бугорки, могильные камни были использованы местными жителями для ремонта домов и мощения улиц. Только один камень, похожий на обрубленное дерево стоит среди кладбища, как мертвец, поднявшийся из могилы немой свидетель страшной трагедии еврейской общины моего родного Турца.

Каким же мне запомнились жители местечка Турец? Маленький, щупленький, небритый, ходивший Иосл Плэлс зимой и летом в простотой суконной бурке и стареньких, потерявших блеск галошах. Он утверждал, что бурка зимой согревает, а летом оберегает от солнца, а галоши, так, на всякий случай. Всегда от него пахло чесноком, который он считал уникальным средством от всех болезней.

Родных у Иосла не было, не было и крыши над головой. Все дни и ночи проводил он за печкой в старой синагоге за чтением священных книг. Он знал наизусть Библию, толковал Талмуд, изучал секреты кабалы. Он был очень вежливым и добрым человеком, за всю жизнь мухи не обидел. Питался кое-как, ему было достаточно корочки хлеба и кружки кипятка. В магазине пользовался кредитом, с которым рассчитывался раз в год, когда получал из Америки переводом в 20 долларов от дальнего родственника. На оставшиеся деньги покупал большую жирную селедку, бутылку касторового масла, несколько порошков от головной боли и свежую белую мягкую булку. Касторовое масло выливал в большую миску, высыпал туда порошки от головной боли, крошил белую булку и, закусывая селедкой, все это съедал за один присест. Йосл утверждал, что после этой трапезы у него очищается желудок и целый год не болит голова. Изредка приглашали его на обед семьи бедняков, угощали миской горячей похлебки. Ночевал он у пышнотелой, краснощекой вдовы Перли, которая из жалости отвела ему уголочек в своем ветхом доме, где и так было тесно от детишек вдовы. Спал он на самодельной топчане, укрывшись своей вечной буркой. Многих мальчишек он научил играть в шахматы. Настоящих шахмат у него не было, вместо них — самодельная, нарисованная на картонке доска, а фигур — картонные квадратики, пешки — кружочки. Шахматные фигуры были подписаны на иврите: «мэлех» — король, «малкэ» — ферзь, «сус» — конь. Интересно, что сам Йосл играл плохо, многие ученики изучив ходы частенько его обыгрывали. Он был очень счастлив в эти минуты.

Где твой прах, божий человек Йосл сын Гилела?

Полной противоположностью святому Йослу был Бенця Ботвиник, сын купца из местечка Раков, эмигрировавшего в 19-20 году в Англию. Бенця в это время вел разгульную жизнь в Одессе, куда отец отправил его на учебу до начала Первой мировой войны. Там Бенця связался с бандой, участвовал в разбойных нападениях и грабежах. Она была разгромлена Одесской ЧК, а Бенця приговорен к расстрелу. Но ему повезло, он бежал и перебрался в Польшу. Как он оказался в Турце я не знаю. Он был женат на дальней родственнице моей мамы Малке. Бенця не работал. Жил за счет продажи отцовских магазинов. Ночи напролет проводил он за картами и водкой. Картами Бенця владел виртуозно, постоянно обыгрывал местных простачков. В местечке поговаривали, что редкие кражи и грабежи на дорогах, совершались не без участия Бенци. Полиция побаивалась его и не трогала. Жена его Малка занималась ремонтом резиновой обуви. Работала она хорошо, да и другого такого мастера у нас в местечке не было. Случались у Бенци страшные запои, кончавшиеся белой горячкой, тогда ему мерещились, что к нему в гости приходят все загубленные им души. Однажды, во время очередного приступа, он схватил нож и набросился на жену. Затем подошел к зеркалу и перерезал себе горло. Малку удалось спасти.

Я был свидетелем этой страшной трагедии; видел Бенцу, а рядом кошку, старательно лизавшую теплую кровь… До сих пор стоит перед моими глазами эта страшная картина. Что же ты наделал Бенця – сорви – голова?

Малку с дочками фашисты расстреляли осенью 1941 г.

Был в Турце веселый, недюжинной силы, вечно улыбающийся придурковатый кузнец Шлойме. Местечковые шутники убедили его, что его безумно полюбила дочь американского миллионера Гофмана. Миллионер часто приезжал в Турец который когда приезжал в Польшу по делам фирмы и навещал свою малую родину.

Эту игру поддержала и дочь Гофмана, типичная молодая американка. Шлойме передали, что американка очень хочет его видеть. Шлойме одолжил суконный костюм, галстук и пришел к дому Гофмана. В дверь не стучал, присаживался во дворе и ждал. Выходила дочь миллионера, звала его в дом, заводила граммофон. Вот это было счастье. Шлойме сидел закрыв глаза и слушал музыку. И молчал. Пластинка кончалась, Шлойме молчал.

—Чего молчишь? — спрашивала американка. — Спой чего-нибудь.

Шлойме громко начинал петь пасхальные молитвы. У него не было ни слуха, ни голоса, но он очень старался.

После очередной молитвы девушка говорит:

— У тебя такой прекрасный голос, ты мог бы выступать в Америке, зарабатывать большие деньги. Давай запишем тебя. Подойди к граммофону и пой как можно громче в трубу.

Шлоймэ послушно выполнял приказ.

На следующий день Шлоймэ узнал, что американка уехала с отцом, но он не отчаивался, ждал целый год. Но в следующий раз банкир Гофман приезжает один, его дочь вышла замуж.

Но Шлойме все ждал и надеялся… Свою мечту он унес в могилу. Его убили местные полицейские, вскоре после оккупации.

Хочу добром вспомнить нашего лекаря Эпштейна. Он жил одиноко, одевался небрежно, ни с кем дружбы не водил, но являлся к больному по первому зову. Платили ему чем могли, с бедняков денег не брал, часто ходил помогать в соседние деревни, расположенные в 5 км. от нашего Турца. Весь нехитрый инструмент вмещался в небольшой саквояж, с которым он никогда не расставался. Методы лечения были простыми: клизма, банки, слабительное, аспирин, горячее молоко, отвар целебных трав, но диагноз он ставил лучше многих. Эпштейн слыл безбожником; еврейские обряды не соблюдал; ел свинину, в синагоге места не имел. Рассказывали, что однажды, когда он шел по дороге к больному, его ограбили дружки Бенци. Взяли все его состояние — старинные часы на цепочке и кошелек, с небольшой суммой. В полицию он не заявил, но вскоре бандиты ему все вернули. Говорили – Бенця приказал.

Многим помог Эпштейн за свою жизнь, но никто не помог ему в 1941 г., когда вместе с другими евреями его вели на расстрел…

В Турце было много интересных людей. Вспоминается Юдл Хаймович, коммунист, сидевший несколько лет в польских тюрьмах. Были братья Резник, они уехали в тридцатые годы в Палестину.

***

Через местечко стал ходить автобус Новогрудек-Столбцы. Утром в Столбцы, а вечером — в Новогрудок. Останавливался он на углу Кареличской улицы и стоял не больше десяти минут. Ах, что это был за автобус! Два компаньона купили списанную санитарную машину времен Первой мировой войны, отремонтировали, поставили скамейки вдоль стен, поставили багажные решетки, покрасили в салатовый цвет. Пассажиров всегда хватало.

А в 35-м году владелец мельницы Кабак привез динамо-машину и подключил ее к дизельному двигателю. Появилось несколько электрических лампочек. Вместе с электричеством у богача Слуцкого появился и первый радиоприемник. Это был прогресс!

Вот из такого прогресса мы были вынуждены поехать в Челонец. Отец уже лет пять как учительствовал в деревнях Полесья. В его еврейской школе были ученики из трех деревень: Челонец, Хворостов и Пузичи. Эта работа приносила небольшие деньги, а вскоре и у мамы появились заказы.

В деревню Челонец приехали мы зимой 1937 года. Папа приехал за нами в Турец и на двух санях, скоро собрав весь скарб тронулись мы в далекий путь. Ехали двое суток. По пути ночевали в одной корчме. Отец везде имел знакомых и встречные спрашивали его: куда это ты, Шолом? Наконец мы добрались до Челонца. Хозяин дома Павел Корж, сдавал две лучшие комнаты. Сам ютился с женой, двумя детьми и стариками во второй половине дома, где половину комнаты занимала большая русская печь и полати, на которых спала вся семья. Зимой Павел мастерил красивые легкие сани, делал колеса, по заказу выполняя столярные работы. Ранней весной нанимался на сплав леса. Плоты он гнал до самой Балтики.

В Челонце была мельница, владельцами которой были братья Колпаницкие. Мне запомнился сын одного из мельников — Мойше Колпаницкий. Ему было лет 18. Стройный, прекрасный юноша, а как он танцевал! Мойша не пропускал ни одной танцульки, с каким-то особым азартом отплясывал польки и мазурки. Он дружил со мной, но считал нас сопляками, хвастался своими любовными победами. Я рассказываю о нем так подробно, потому что он погиб при ликвидации гетто в Лахве. Когда каратели стали выгонять евреев из домов, чтобы вести на расстрел, Мойше топором зарубил одного из карателей, схватил автомат и стал стрелять. Каратели замешкались, часть евреев разбежалось, многие тогда спаслись…

***

У папы был очень хороший голос, одно время он разъезжал по местечкам и пел в синагогах, получал приглашения на еврейские праздники петь молитвы в синагогах. За праздничное пение платили хорошо. Даже работая учителем, он на праздники уезжал в соседние городки на заработки. По возвращении он привозил нам подарки.

Маме помогала шить сестра Рива. За ней стал ухаживать старый холостяк Абрам Раппопорт. Ему было уже под тридцать, прошел службу в польской армии, бывал в больших городах и считал себя интеллигентом, хотя за всю жизнь ни одной книги не прочитал. В детстве он учился в русской школе и знал наизусть несколько стихотворений Пушкина и Лермонтова, которые любил декламировать, заводя глаза к потолку. Часто рассказывал Абрам о своих купеческих делах, о встречах и выпивках с местными помещиками. На самом деле купец он был никудышный. Капитала у него не было, а доходы от случайных сделок были мизерными. Жил он вместе с родителями, братом Моисеем и сестрой Дорой, имевшей грошовую лавочку.

Рива не любила Абрама, но он каждый вечер приходил к нам в дом и приглашал ее на прогулки. В 1939 году Абрама призвали в Польскую армию, до сентября Рива получила от него несколько писем, но с началом войны они перестали приходить.

Я болтался в деревне без дела. Семилетку я закончил в Турце, дальше учиться не было возможности — нужны были большие деньги для учебы в гимназии, а в польские государственные гимназии евреев не принимали. Я подрабатывал у местных помещиков, за день работы мне платили полпуда зерна или два пуда картошки.

Тем временем отец хлопотал о моем устройстве в слесарное или столярное училища. Они были в Пинске и Сарнах. Но началась война и вся жизнь встала с ног на голову.

После захвата немецкими войсками Данцига Польша провела частичную мобилизацию. На границе Польши с Германией началась "война нервов", немцы постоянно провоцировали поляков. Так продолжалось до печально известного договора между Риббентропом и Молотовым.

1 сентября началась Вторая мировая война. Запылали под бомбежками польские города, в огне была Варшава. Польские войска оказывали героическое сопротивление фашистам, хотя руководство страны бежало в Румынию. Больше двух недель оборонялась Варшава, Советский Союз стягивал армию к границам Польши для получения своей доли.

Сентябрь 1939 г. был исключительно теплым. Жизнь в полесских приграничных селах не отличалась от довоенной, если не считать уход некоторых мужчин в польскую армию (да и те скоро вернулись, не добравшись до фронта). В полесскую глушь не доходили звуки артиллерийских канонад и авиационных бомбежек. Мы жили в ожидании чего-то неизвестного. Газеты приходили с большим опозданием и сообщения в них были разноречивыми. Радио Варшавы передавало военные марши и мазурки Шопена, но войне почти ничего не сообщало.

В соседней деревне Хворостово находился участок польской полиции. Он размещался в единственном двухэтажном кирпичном здании. В этом здании жили и работали полицейские во главе с комендантом. Население относилось к полиции недружелюбно, хотя они мирно несли свою службу и никого не трогали. Как только началась война, полицейские. Занервничали, забеспокоились и местные помещики — четыре брата: Антон, Казимир, пан Полковник и пан Профессор. Происходили они из старинного шляхтического рода Замойских. Самый богатый Антон имел приличную усадьбу, хорошее стадо коров и сыроварню. У него работало человек десять, среди них один поляк Пшепюра, который исполнял обязанности личного кучера при выездах Антона в свет. Самым бедным из братьев был пан Профессор. Два батрака, которых он держал, работали больше на себя, чем на хозяина. Один из его батраков Копа Филипп стал во время войны полицейским. У профессора были два сына, хорошо воспитанные парни. Они получили приличное образование, знали французский, держали себя скромно и старались не выделяться среди деревенских парней.

День 17 сентября был похож на все остальные, только вечером стало известно, что полиции больше нет - полицейские сбежали вместе с помещиками. Остался только пан Профессор. Начали распространяться слухи, что Красная Армия ввела войска в Западную Белоруссию. В ночь на 18-е мы послали гонца в местечко Ленин. К утру стало известно, что там уже «Советы».

Что тут началось! Мужиков очень порадовало это временное безвластие. В каждом дворе появились штабеля свежих, смолистых сосновых бревен — рубили помещичий лес. Такая вольница продолжалась дней десять. Новая власть не спешила в эту полесскую глушь. Но в одно прекрасное солнечное утро появилось пыльное облако, двигавшееся со стороны Раховичских хуторов. Их ждали. В деревне построили арку, повесили лозунг «СЛАВА КРАСНОЙ АРМИИ -ОСОВОБОДИТЕЛЬНИЦЕ». Текст сочинил коммунист-подпольщик, еврей, работающий на сыроварне у сбежавшего помещика, а буквы к кумачовому полотнищу пришивала мама. За работу ей заплатили головкой сыра. Вот тут мы впервые вдоволь наелись голландским сыром.

У арки народ встретил красноармейцев; староста поднес командиру хлеб с солью. Сразу же начался митинг. Командир поздравил жителей села с освобождением из под панского гнета. Потом нам прочли доклад о международном положении. Мы впервые слушали оратора из страны Советов. Говорил он хорошо, с огоньком, после него выступил деревенский староста, и от имени сельчан благодарил Красную Армию за оказанную помощь братьям-белорусам. Мой отец тоже выступил от евреев, живших в деревне. 0н искренне говорил об антисемитизме в панской Польше.

На следующий день Красный отряд поскакал дальше на Запад.

Несколько дней спустя приехал в деревню представитель из местечка и собрал в Челонецкой школе собрание. Выбирали комитет бедноты. Здесь я впервые увидел Кузьму — среднего роста худого мужчину с редкими волосами и бесцветными глазами. Жил он где-то около Бараньей горы, в трех верстах от Челонца, на хуторе. Хозяйство он сильно запустил и его считали бедняком. Во время первой мировой войны он закончил церковно-приходскую школу, служил писарем в царской армии. Говорил он невнятно и путано. Человек тихий, безобидный. За хороший почерк и мягкий характер его выбрали председателем комбеда, да, заодно, и делегатом в собрание народных представителей, которое состоялось в Белостоке в 1939 г. Именно на нем и было принято решение о присоединении Западной Белоруссии к СССР. После этого исторического события всех делегатов отвезли в Москву, где устроили пышный прием.

Из Москвы приехал совсем другой человек. Кузьма был в новом костюме, в очках и в шляпе, даже походка изменилась, стала важной, неторопливой. Он поселился в Пузичах, в имении, которое вскоре стало совхозом, а Кузьма его директором. Правда, через год Кузьму сняли с этой должности, ничего толком у него не получилось, да и не могло получиться, а на его место прислали восточника-коммуниста.

Пока Кузьма ездил в Белосток, а затем в Москву, жизнь в деревне шла своим чередом. К нам прислали уполномоченного для установления советской власти в деревне. Высокий, плотный, ходил с винтовкой и с наганом. Жил он у Максима, который служил лесником, и был в какой-то банде. Накануне войны поляки его интернировали в Картуз-Березский лагерь. Но теперь Максим был не уголовник, а политзаключенный.

Уполномоченный, Максим и Валентин Ярошевич, избранный председателем сельсовета, провели конфискацию имущества. Куда девались помещичьи богатства одному богу известно, но поношенную одежду раздали беднякам. При дележке скота нам досталась слепая на один глаз корова, молока она не давала, но мы были безумно рады. Появилась надежда, что и у нас вскоре будет свои сметана и масло! Все мамины деньги ушли на корм, но деньги не пропали даром. Зимой наша буренка отелилась, и, о счастье, появилось немного молока!

По части сбора урожая уполномоченному помогал Иоська, бездельник и тунеядец. До присоединения к СССР он жил подаянием, притворялся больным, но с приходом красных неожиданно выздоровел и стал активнейшим борцом за власть советов. Иоська стал большим начальником, оседлал помещичьего рысака и каждое утро собирал людей на работу в поле. Ему доставляло удовольствие, стучать арапником по оконному стеклу, приглашая на работу и составлять списки вышедших.

Но не долго пробыл у нас уполномоченный. Вскоре его отозвали в район и там арестовали. Как оказалось, он часть конфискованных богатств присваивал себе. Затем был арестован и Максим. Председателем сельсовета назначили Степана Коржа, брата будущего знаменитого командира партизанского соединения Василия Захаровича Коржа.

Власть стабилизировалась, жизнь входила в свою колею.

Мне запомнились ежедневные собрания сельчан. Особенно любила выступать одна безграмотная, болтливая старушка.

Председательствующий задавал ей наводящие вопросы:

— Расскажите как издевались над вами помещики?

Старушка с удовольствием рассказывала:

— Как-то пошла я в лес по ягоды. Тут недалече. Встретил меня помещичий сын и оказал:

— Бабка, плати штраф

А у меня грошей не было. Так он на меня накричал, обозвал мужичкой, и сказал, чтоб я больше сюда не ходила.

От собрания к собранию бабка рассказывала эту историю, только ягоды менялись то на щавель, то на грибы.

Однажды эта старушка попросила слова, поднялась на трибуну и заговорила совсем о другом.

— Вот раньше, — начала старушка — в лавке у Янкеля и Хаима можно все было купить, на полках лежал ситец, какой хочешь. Нет грошей, так Янкель мог с оплатой подождать… Потом можно было расплатиться и яичками и маслицем. А что теперь? В кооперативе пусто, одни спички и табак, настоящего товару нету. Ситец привезли, так на эти самые бумажки, ну паи что ли, и то не хватило. Бабы из-за ентого ситца поцапались. Куда же советская власть смотрит»?

Ее оборвали и после этого случая слова никогда не давали. Вскоре все собрания прекратились.

Нам советская власть выделила жилье в старой конторе лесничества. Отец прекратил свою учительскую деятельность. Преподавать Талмуд и иврит стало небезопасно, и он уехал в Миклашевичи, устроился на фанерный завод. Работа тяжелая, непривычная, но денег было мало и выбирать не приходилось. Отец начал болеть и его отправили подлечиться в Пинск, там его и застала война. Сестра Рива уехала работать, а мы остались с мамой и с моей младшей сестренкой Соней.

Мне нужно было продолжать обучение. В довоенной Польше, согласно закону о всеобщем образовании все дети обязаны были учиться до 14 лет. Надо отметить, что большинство детей успевали проучиться только 4 класса, поскольку в каждом классе учились по несколько лет, начинали ходить в школу только поздней осенью, а заканчивали ранней весной. Грамотным считались те, кто умел немного читать и писать.

В Челонце на шесть классов было всего три учителя, да еще и в округе человек пять. Учителя были поляки, поэтому учеба велась на польском языке. После установления советский власти встал вопрос о создании новой школы. Эта проблема усугублялась и тем, что все учителя уехали на каникулы в Польшу. Остались только двое — Стачак и Бучек. Последний сразу же согласился работать в новой школе.

Деревенские мужики не любили польских панов, пренебрежительно относились и к польским учителям, которые в свою очередь свысока смотрели на мужиков. Однако к Бучеку люди относились с почтением. У него не было польского гонора и заносчивости. Это был симпатичный человек, занимался спортом; зимой катался на лыжах, летом — на велосипеде. Круглый год, независимо от погоды, Бучек ходил без шапки.

Уже с октября тридцать девятого года начала функционировать начальная школа на белорусском языке.

Вторым учителем стал Жора — сын местного священника. До 1939 г. он учился в духовной академии, а при советской власти стал школьным учителем. Утром он учил малышей, а по вечерам и взрослых. Он прекрасно играл на баяне, гитаре, рассказывал нам анекдоты. Учил он нас бесплатно, по собственной инициативе.

За зиму мы освоили русский язык, изучили русскую грамматику, повторили арифметику в пределах шести классов польской школы, а к следующему новому учебному году в Челонце организовали неполную среднюю школу. Всех, кто закончил шесть или семь классов польской школы, приняли в шестой класс. Я опять стал учеником. Приехали новые учителя. Директором школы стал молодой учитель русского языка и литературы, еврей из Мозыря. Это был высокий и очень худой человек. Пышная шевелюра подчеркивала удлиненное лицо и длинный, горбатый нос. Часто на кончике носа появлялась светленькая капелька, которую он снимал указательным пальцем. Он был хорошим организатором, талантливым учителем. Несмотря на невзрачную внешность, мы его уважали. Учителем физики и математики был тоже еврей, преподававший до войны в еврейской частной гимназии. В противоположность директору, физик-математик был невысокого роста, светлый, с редкими волнистыми волосами, изящными чертами лица и карими задумчивыми глазами. Приехал он с женой и грудным ребенком в качестве беженца — «полыт». Историю и географию преподавала молодая еврейская девушка из Клецка, прошедшая трехмесячную подготовку на ускоренных учительских курсах. Учитель белорусского языка отличался коренастым телосложением. Он замучил нас белорусскими грамматическими правилами "акания" и "якания". Кажется, что кроме этих правил он ничего не знал. Один раз мы нарочно попросили его помочь нам решить задачку по геометрии. Не смотря на все старания у него ничего не получилось. Но даже эта наша маленькая победа не спасла от его тирании Бучек никак не смог освоить русский язык, он преподавал ботанику и физкультуру. Его же назначили нашим классным руководителем.

В шестом классе училось не больше десяти человек. Мы ходили из Хворостова в Челонец целой компанией. Расстояние от Хворостова

В нашей компании была прелестная девочка Янина Шиманская. В Хворостово она приехала с матерью и двумя младшими сестренками в октябре тридцать девятого года к тете. В сороковом году Козловского назначили председателем сельпо. Отца Яны, бывшего начальника польской полиции в Маотковичах, арестовало НКВД. Янина — первая моя любовь. Я писал стихи и передавал их вместе с книгами. Иногда мы вместе делали уроки. Но, как и полагается, первой любви, она была несчастной. Янине нравился мой друг Мотя, который хорошо играл на скрипке. До меня дошел слух, что они даже целовались.

Летом сорокового года отец и Рива скопили немного денег для покупки одежды. Мы все пообносились, в магазинах пусто. До нас дошли слухи, что в Львове есть барахолка. Папа с сестрой работали, поэтому поехал я. Это была моя первая самостоятельная поездка.

В поезде я забрался на верхнюю полку и крепко уснул, пролег и уснул. Под стук колес крепко спалось. К Львову мы подъезжали на рассвете. Мне запомнился застекленный перрон и огромный вокзал. Куда идти я не знал, и с важным видом направился за толпой. Я не ошибся, вскоре я очутился на огромном рынке. Чем только здесь не торговали? Со всех сторон раздавалась польская, украинская и немецкая речь. Тем не менее все друг друга понимали. Торговаться я не умел и сейчас не умею, но тем не менее купил все необходимое. Запомнилась очень красивая украинская кофта, вышитая шелком, ее я отдал Риве. Эту кофту отобрал у нее комендант полиции Кулаковский, перед расстрелом в августе 1941 года. Для себя купил гуцульские узкие белые шерстяные брюки. Зачем их купил я и сейчас не знаю, очень они мне понравились.

С полным чемоданом сел в первый попавшийся трамвай и поехал смотреть город. Боже, какой красивый город. Прекрасные дома, крыши, покрытые красной черепицей, фонтаны… но я так устал, глаза слипаются, так вместо города я увидел лужайку нашего дома и соседского теленка.

В декабре сорокового года, когда я учился в шестом классе мама сказала мне, что Лейзер Голуб, работавший на мельнице весовщиком, предлагает мне работу счетовода на мельнице. Я быстро согласился, денег не хватало, школу я решил закончить экстерном, учителя обещали мне помогать. Эта работа предопределила всю мою дальнейшую жизнь, профессию я до сих пор не поменял. Работа была нетрудная. Раз в месяц возил отчеты в районный центр. Заведующим мельницей назначили крепкого мужика из Хворостова, до тридцать девятого года он управлял имением, управлять людьми умел. Мельница работала бесперебойно. Когда мельницу навещали районные начальники, наш заведующий приглашал их домой и устраивал обильное угощение. Однажды заведующий и меня пригласил на такую встречу, там я впервые так захмелел, что после ужина пошел объясняться в любви к Насте - акушерке. На следующий день мне было стыдно и перед мамой и перед Настей.

Скоро у нашей мельницы появился новый хозяин. Начальник, угрюмый крупный мужчина, лет за сорок, приехал познакомиться, а заодно и оформить подписку на государственный заем. После сытного обеда и стакана водки наш новый начальник, занялся партийным поручением. Всех крестьян, приехавших на мельницу, он пригласил в контору и заявил, что никому зерно молоть не будут, пока не подпишутся на заем. Выхода ни у кого не было, если кто отказывался, так он строго спрашивал:

— Ты что? Не хочешь помочь советской власти, которая освободила тебя от польского гнета? Подумай, подумай! Люди уже знали, что обозначает это "подумай" и подписывались. Отдавали все до копейки, лишь бы скорее ушел этот угрюмый начальник.

Наш ревизор был человек особенный. Это был беженец из Польши, религиозный еврей. С собой он возил тфилин и аккуратно, где бы ни находился, три раза в день молился, но в то же время с удовольствием ел яичницу с салом, правда отказывался от водки.

С первой получки, простояв всю декабрьскую ночь в очереди у сельпо, я купил кожаные ботинки на резиновой подошве. В этих ботинках пошел в клуб под новый 1941 год, где впервые пригласил на танец жену председателя сельпо Козловского. Она и научила меня танцевать. С той памятной ночи полюбил танцы на всю жизнь. Я быстро освоил польку с приплясом, научился вальсировать и был бесконечно счастлив.

Запомнился мне как я доставал дрова. Сторожем в лесничестве работал Колька - жид. С Колькой я познакомился еще поздней осенью тридцать девятого года, когда мы с отцом выпросили в сельсовете упряжку быков для поездки в лес за дровами. Ни отец, ни я никогда быками не управляли, да и дрова никогда не рубили. Нам подсказали как управлять быками: «цоб» — налево, «цобэ» — направо. До леса мы добрались без осложнений, нашли подходящее дерево, огромную березу, вывороченную из земли во время бури. Мы обрадовались и начали пилить. Сначала пила шла легко, но пилу зажало стволом, пришлось рубить. Уже солнце перевалило за полдень, когда наконец мы закончили работать. Получились три неподъемных бревна. Мы с трудом закатили их на телегу и связали. Тронулись в обратный путь. Волы с трудом тянули нагруженную телегу. В одном месте ухаб оказался глубоким и наша телега перевернулась. Волу зажало горло ярмом, он упал на бок, глаза выпучились, у рта появилась пена. Нам стало страшно. Погубили совхозного вола! За это нам грозил суд. Что делать? На наше счастье на лесной дороге появился пастух с небольшим стадом коров. Пастух, Колька-жид, человек с внешностью крайне примечательной. Маленького роста, широкоплечий, на тонкой шее огромная голова, на большом носу очки. Колька быстро нам помог, и под его наблюдением мы благополучно добрались до дома.

Когда Колька пришел работать в лесничество мы с ним встретились как старые знакомые и подружилось. Он мне рассказывал про свою трудную жизнь. Его мать Домна, местная красавица всю жизнь служила горничной у помещиков. Замужем она не была, родила трех детей. Колька был самый младший. С шести лет он пас коров у помещика. Зимой посещал польскую школу, учился хорошо, но ранней весной бросал учебу, нужно было выгонять скот на пастбище. Книги Колька читал запоем, к двенадцати годам перечитав всю библиотеку помещика, тогда же начал писать стихи. Обычно в его пастушечьей торбе, вместе с куском хлеба, лежала тетрадка и карандаш. Когда он читал стихи, лицо озарялось доброй улыбкой и он становился очень симпатичным. Друзей у Кольки не было; его считали уродом, деревенские парни и девушки насмехались над ним. Он не обижался, свыкся со своим положением, только улыбался виноватой улыбкой.

Отношение к нему изменилось, когда его мать выбрали депутатом областного совета, ходили слухи, что она приглянулась одному из местных начальников. Карьера Кольки тоже пошла вверх, его назначили заведующим военно-учетным столом. Появились деньги, он приоделся, девушки начали находить в нем что-то привлекательное. Дружба наша продолжалась. Несмотря на «государственную карьеру», он был глубоко верующим человеком; мы достаточно часто говорили с ним о Евангелии. Во время войны он был угнан в Германию, после сослан в республику Коми на лесоповал. На родину он уже не вернулся, стал директором крупного леспромхоза. Умер Колька, не дожив до шестидесяти лет. В последние годы много пил. Отец его, Беньямин Старобинский, был знаком с нашим прославленным партизаном Василием Коржом. Его отряд боролся за независимость Западной Белоруссии от Польши. Это выражалось в грабеже поездов, набегах на помещичьи имения, не гнушались и угоном скота у местных евреев. Однажды, в ходе такой "операции" Василий и Беньямин встретились в поезде. Василий не хотел, чтобы остался живой свидетель, знавший его и выстрелил Беньямину в шею. Беньямину повезло: пуля прошла через мышцы и он остался жив. Со временем польские уланы ликвидировали этот партизанский отряд. Большинство погибло в бою, а Василий выбрался из окружения и перебрался в Советский Союз. В 1939 году Василий вновь появился в Пинске, на одной из руководящих должностей. Узнав, что Старобинский жив, быстро настрочил донос, Беньямина арестовали, отправили в ГУЛАГ, оттуда он уже не вернулся.

Весной сорок первого года произошло сокращение штата на мельнице. Меня устроили на работу в деревню Полустовичи, дали оклад в двести рублей. У зажиточного мужика я снял комнатку с полным пансионом, за что платил 125 рублей. Никогда в жизни я так вкусно не ел, как в эти три предвоенных месяца. Детей у хозяев не было и они относились ко мне как к родному сыну. Пожалуй, это были лучшие месяцы моей юности. У меня был серый полусуконный костюм, мама мне сшила сатиновую белую рубашку в синий горошек.

Работая в Полустевичах, я часто бывал у Ривы в Ленине. По выходным мы навещали маму. За своей юностью, за относительным благополучием мы не видели, как ей было тяжело. У отца появилась новая семья, маме он не помогал, а мы за светлыми своими мечтами о прекрасном будущем не видели ничего вокруг, считали что все так хорошо… Помню, что как раз тогда, после танцев, мы шли домой, и пели «Любимый город, можешь спать спокойно…». Летняя ночь, звездное небо. Были бы крылья, улетел бы я в эту летнюю теплую высь…
  1   2   3   4   5   6

Скачать, 106.68kb.
Поиск по сайту:

Добавить текст на свой сайт
Загрузка...


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru