Категории:

Е. А. Керсновская наскальная живопись

Поиск по сайту:


страница11/19
Дата02.04.2012
Размер4.02 Mb.
ТипДокументы
Коллективизм... в понятии Хохрина. Немного мистики
Последние усилия. Миша Скворцов. Валя Яременко. Агония
Скитания. «Сибирское гостеприимство»
Подобный материал:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19
^

Коллективизм... в понятии Хохрина. Немного мистики


Я не была на том собрании, когда Хохрин провозгласил новый принцип, по которому будет учитываться труд каждого бригадника. Он категорически запретил всякую взаимопомощь. Помогать товарищу можно было только после окончания смены и в счет зарплаты того, кому помогли.

Я не могу себе представить что-либо более идущее вразрез с учением Карла Маркса... Где же просто логика?.. Не говоря уж о человечности.

У лесорубов, равно как и у шахтеров, очень развито чувство взаимной выручки. Даже голодные, ослабевшие и озлобленные, они понимают, то если я помогу Афанасьеву соштабелевать уже готовые бревна, то он мне поможет передвинуть сутунок, который, падая, «пригвоздился» суком в промерзлый грунт, и нет ничего удивительного, что мы вдвоем поможем Чохину стащить кошкой зависший хлыст (срубленное дерево).

Но Хохрин сам лично следил, чтобы его распоряжение строго выполнялось. Никто не умел так, как он, незаметно выслеживать «нарушителя». И горе бригаде! Вся выполненная ими работа аннулируется...

Он полагал, что таким путем человек будет работать с полной отдачей. Так оно и было... Как с теми лошадьми, которых забивали насмерть, когда они не в силах были даже встать, а не то чтобы работать.

Я мастерски научилась орудовать стягом. Рычагом, как утверждал Архимед, можно перевернуть Землю... если найти надлежащую точку опоры. Но где найти ту точку, о которой мечтал Архимед, когда сосновое бревно длиной в 8 м и диаметром 80 см в тонком срезе «пришпилилось» двадцатисантиметровым суком на 70 см в глубину? И сейчас, когда с той поры прошло уже более четверти века, я помню, как темнело в глазах и вспыхивали зеленые огни, какой шум и звон были в ушах, а во рту появлялся вкус крови, когда, напрягая последние силы, я пыталась оторвать бревно от замерзшего грунта.

Бесполезно! Это было не под силу даже мировому рекордсмену... И как торжествовал Хохрин, когда в конце дня он ставил против графы моего заработка «О»: проработав с предельным напряжением 12 часов, я не заработала ни копейки (а один сучкоруб на соседней делянке, прора­ботав день, задолжал 4 р. 20 коп.).

Насколько мне помнится, это выступление было моей «лебединой песней».

— Товарищи! — обратилась я с трибуны ко всему залу. — Даже больше, чем товарищи, братья! Так как каждая бригада — это трудовая семья, а дети одной семьи — братья... Так разве допустимо, чтобы брат брату был врагом? Чтоб брат отнимал у брата его трудовую копейку, его кусок хлеба, его жизнь?! Государство — это большая семья, равно как семья, бригада, трудовой коллектив — это та живая клетка, одна из тех миллионов клеток, из которых состоит государство. Так допустимо ли создавать вражду и порождать ненависть в трудовой семье, которая является со­ставной частью живого организма — нашего государства?

Это — безумное и преступное распоряжение, которое могло родиться лишь в душе злодея... или в мозгу безумца!

В трудную для всей страны минуту более чем когда-либо нужна взаимная выручка. Как там, на кровавом фронте, так и здесь — на трудовом...

С полнейшим недоумением читала я впоследствии среди материалов следствия тот донос Хохрина, в котором он полностью искажал мои слова, утверждая, что я призывала: «...работать лишь для своей семьи с тем, чтобы государство было расчленено и наступила анархия...»

Как и по каким материалам пишется история?!!


В моем рассказе нет места мистике, но почему-то не могу забыть одного поистине вещего сна. Просто хочется его записать — до того ясно он мне запомнился!

Цепилово. Поляна в нашем лесу. Солнце заходит за Большими дубами. Я сижу на пне, и на душе невероятно тяжело, хотя я не отдаю себе отчета: отчего?

Вдруг на фоне заходящего солнца — силуэт. Кто-то подходит ко мне, и я ничуть не удивлена, что это покойный отец.

Как знакомо мне его охотничье снаряжение! Как дорога мне его стройная, несмотря на возраст, фигура, его благородная осанка, походка!

Горячая волна любви и отчаяния захлестывает меня, и я, заломив руки, соскальзываю с пня на колени.

— Папа! Мне так невыносимо тяжело, папа! Как долго смогу я выносить такие мучения? Папа! Я... не могу больше...

Он с грустью смотрит на меня и произносит лишь одно слово: «Восемь».

На лес, на поляну наползает тьма. Я ничего не вижу и лишь слышу, как шуршат сухие листья под его ногами.

«Восемь» — чего? Лет? Дней? Недель?

Между тем днем, когда я, вооружившись косой, прошла первую борозду моего подневольного труда в Кузедееве, и той ночью, когда, забросив топор под ступеньки конторы и шагнув на лед, заглянула в черную прорубь, откуда на меня дохнула смерть, прошло — день в день—восемь месяцев.

Больше я не выдержала. Но это был не конец, а начало. Начало нового периода жизни — побега из ссылки.

Но об этом после.

Если бросить камень, то он сперва летит с большой скоростью и почти параллельно земле, затем... Затем скорость его падает, и он по дуге приближается к земле, куда падает почти вертикально и, немного покатившись, замирает.

В эти февральские дни 1942 года я уже была на той части траектории, которая круто идет вниз.

^

Последние усилия. Миша Скворцов. Валя Яременко. Агония


Как это жутко — чувствовать, что с каждым днем сил все меньше! Пожалуй, в старости каждый человек переживает нечто подобное, но там эти перемены носят совсем иной характер, и то, что старик утрачивает с каждым годом, я теряла с каждым днем.

Старика сопровождает по дорожке, что ведет под уклон, старость, а меня толкали в пропасть три спутника: голод, холод и непосильный труд.

И все-таки я боролась.

К моему счастью, все местные собаки были съедены. Следует объяснить: местные собаки, охотничьи лайки, помогают в охоте на белок; их регистрируют осенью, и на них полагается паек — 8 кг «отсыпного» в месяц, т. е. в 3 раза больше, чем ребенку. Поэтому охотники... съели собак и продолжали получать их «паек».

Кто стал бы думать о том, что будет, когда эта хитрость выплывет наружу? Люди жили сегодняшним днем.

Некоторое время меня выручали... кости. Вываренные, обсосанные... Но их можно было раздолбить обухом топора и съесть. Но эта «лафа» скоро отошла: мои земляки об этом «изобретении» догадались, а патента на него у меня не было, они и перехватили мою идею. У них было преимущество — они не работали (откупались, отдавая последние домашние вещи, и сидели дома, получая как иждивенцы по 150 г хлеба), а я от темна до темна работала.

На мою долю не оставалось и костей...

Миша Скворцов — последний бригадир, у которого я работала. У него в «бригаде» я была раскряжевщиком, а сучкорубом была Валя Яременко.

Славный парень был этот Миша Скворцов! Терпеливый! С широкой улыбкой и, очевидно, очень добрый: я ни разу не видела его унылым и не слышала, чтобы он бранился.

Скворцову было восемнадцать лет. Он был женат и имел двоих ребят, жена его Настя ожидала третьего.

— Ради Бога, Миша! О чем ты думаешь? Когда ты успел?! — воскликнула я от удивления.

Он добродушно усмехнулся, пожимая плечами.

— Отец с матерью у меня умерли еще в первый год, как их сюда пригнали, а я как-то уцелел... Пошел работать в лес. По первости — мне было тогда одиннадцать лет — я коногонил. Чуть подрос — лесорубом стал, подсобником. Годами был я мал, но поблажки мне никто не давал: работу я выполнял взрослого мужика, ну и скоро решил, что я и впрямь мужик.

Полюбил я Настю. Она была годом старше меня: мне четырнадцать, ей пятнадцать лет. Ее родители согласились считать меня своим сыном — вот мы и поженились.

Сейчас сил у меня достаточно, я детей прокормлю, а лет через десять, когда мне стукнет двадцать восемь, я буду уже конченый старик, но к тому времени ребятишки подрастут, и подойдет их черед трудиться!

Детства у меня не было, молодость проходит, и скоро наступит старость!.. Мы, лесорубы, как дятлы: всю жизнь тук да тук, долго не живем. — И он опять улыбнулся.

Но от его улыбки мне стало жутко.

О Вале Яременко, которая у нас работала сучкорубом, я уже упоминала. Это она потеряла родителей во время «исхода» с Кеть-Енисейского канала и пристала к семье Яременко, за сына которых впоследствии вышла замуж. Мужа Хохрин отправил на другую точку, а Валя работала, мыкала горе с двумя детьми и свекровью.

Она работала толково, проворно, буквально «вылезая из кожи», чтобы, перевыполняя норму, получить право на пирожок с брусникой.

Пирожок она отдавала пятилетнему сыну Борьке, а пятимесячную дочь кормила грудью!

Но когда работать стали на Ледиге, то есть очень далеко — километров семь от Суйги, то пришлось так долго быть в отсутствии, что молоко перегорело, грудь воспалилась и образовалась грудница (мастит).

Правда, она просила Хохрина не посылать ее на Ледигу, но... разве можно было разжалобить такого садиста? Что ему страдание женщины или смерть ее ребенка?

Тяжело было смотреть, как она, стиснув зубы от боли, целый день махала топором, и каждый удар топора причинял нечеловеческие страдания: поражена была правая грудь. Я бы с радостью помогла ей, но... я едва справлялась со своей работой. И все же обрубала хоть часть ее сучьев и помогала ей переворачивать более тяжелые бревна. Миша тоже хоть изредка выполнял часть ее работы — подкатывал бревна на небольшие штабеля, откуда их забирали возчики. Больше сделать он не мог: ему тоже надо было «перевыполнить» норму, чтобы получить пирожок с брусникой, — их тоже ждали двое ребят.

Однажды — уже вечерело — Хохрин обходил нашу делянку. Как всегда, он появился неожиданно из-за деревьев, откуда, очевидно, выслеживал, не отдыхаем ли мы.

На Валю было страшно смотреть: платок сбился набок, растрепанные волосы падали на глаза, в которых в полном смысле этого слова горел огонь безумия. Когда Хохрин поравнялся с нею, она вогнала топор в пень, который ошкуряла, ноги подкосились, и она рухнула в снег.

— Дмитрий Алексеевич! Не могу...— простонала она. На мгновение он остановился, посмотрел на нее немигающими, мутными глазами, бросил скрипучим голосом:

— Не можешь? Умри!..— И пошел дальше.

Я не знаю, где предел отчаяния? Где конец терпения? У меня потемнело в глазах... На этот раз не от слабости — рука судорожно стиснула топор.

«Убить, убить гада!» — пронеслось в голове. Но он уже шагал прочь, и расстояние быстро увеличивалось. У меня не было сил... на этот раз физических.

Мою работу в те февральские дни можно сравнить только с беспорядочными движениями тонущего, над которым уже сомкнулась вода.

Мне изменили не только физические силы — ноги подкашивались, руки дрожали, отказывало и зрение: все, на что я смотрела, начинало шевелиться и... исчезало. Я различала силуэты, но что это — лошадь или человек, я не могла сказать с уверенностью.

Я призывала на помощь всю свою гордость, чтобы скрыть слабость.

Я не хотела сдаться!!!

Но самое унизительное — это была потеря памяти: я забывала, что мне нужно делать, какую работу я начала. Не могла вспомнить, где топор. Куда я положила пилу? А когда находила, то теряла вилы для подгребания хвои...

Я металась, хваталась то за то, то за это и останавливалась, как в столбняке, чтобы через минуту опять лихорадочно заторопиться.

Воспоминания о последних днях моей работы на лесоповале у меня как-то перепутались, и осталось лишь тяжелое и мучительное чувство безнадежной, но отчаянной борьбы.

И все же настал день, когда часам к 12 Миша Скворцов сказал мне:

— Ступай-ка ты домой, Фрося! Пока ты еще на ногах стоишь... К вечеру, гляди, свалишься, а я и сам к вечеру едва держусь... Тогда мне тебя не дотащить...

И я пошла...

Пошла? Нет, поплелась.

Впервые видела я эту местность при свете дня... А то идешь на работу—ночь; идешь с работы—опять ночь. А теперь был яркий, солнечный день. Ели, пихты, сосны, кедры под шапками ослепительно-яркого снега. Тропа вилась то через чащобу, то через замерзшие болота.

Но все это я смутно помню: каждый шаг давался мне с таким трудом! От слабости или от яркого света кружилась голова. Мне хотелось лечь, отдохнуть, и невероятного усилия стоило продолжать путь.

Первым делом я направилась в контору: ведь нужно было сказать, что я ушла с работы! Иначе моя невыполненная норма ляжет на плечи Миши Скворцова и Вали Яременко, а им так необходимы эти пироги с брусникой!

Я сказала, что мне было до того плохо, что бригадир отправил меня, пока я еще держалась на ногах.

Хохрин сидел, ссутулясь, за своим письменным столом и барабанил скрюченными, как паучьи лапы, пальцами. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ступайте назад, возвращайтесь на работу, — проскрипел его безжизненный голос, — и не прекращайте работы, пока норма не будет выполнена...

О чем он думал? Я не понимаю! Ведь ясно было, что я едва на ногах держусь! Четыре часа понадобилось мне, чтобы дойти эти семь километров. И солнце уже заходило...

Я с трудом добралась до колхозного барака и свалилась на доски нар — не то в забытьи, не то в обмороке.

Вечером, когда открыли магазин, я пошла в очередь за хлебом. Когда подошла моя очередь, продавец Щукин сказал:

— Вас нет в списке на получение хлеба! Хохрин велел вас вычеркнуть!

Я пошла в столовую и похлебала жидкую баланду из ржаных «галушек» (читай — отрубей).

Спать... отдохнуть... забыть голод, забыть Хохрина.

И все же на следующий день, голодная и окончательно обессиленная, похлебав порцию пустой баланды, я пошла на работу и, стиснув зубы, б холодном поту рубила, пилила и катила бревна... пока не очнулась, лежа носом в снегу.

Миша Скворцов помог мне встать и отправил домой: «Зайди в медпункт к Оле Поповой! Мало надежды, что она тебя освободит от работы, очень уж она боится не угодить Хохрину, но попытайся!»

И опять бесконечный путь. Но, как это ни странно, чувствовала я себя лучше: в ушах стоял звон, и перед глазами все плыло, но какая-то сила меня поддерживала.

Дойдя до Суйги, я зашла в первый дом, так как ужасно захотелось пить.

В этом доме в клетушке помещалась жена (или вдова?) нашего сорокского начальника полиции Пражина и ее трое детей-подростков.

Тяжело, очень тяжело жилось им, однако они еще были живы (тогда, по крайней мере): она сумела прихватить с собой очень много ценных вещей, щедро «угостив» тех, кто пришел их арестовывать тогда, в ту памятную ночь, 13 июня...

Она меня напоила кипятком, и мне стало лучше.

— Domnisoara Керсновская, — сказала она, — вы больны. Смерьте температуру (у нее, оказывается, был и термометр).

Она была права: температура у меня была 38,6°.

И я пошла в медпункт.

Оля Попова не только не была медсестрой, но даже не была умной бабой, способной помочь. Просто Хохрин избрал ее.

Смела ли она в чем-нибудь его ослушаться?

Когда Боря (фамилии его я не знаю) получил травму в области печени, он сильно страдал, желчь разлилась. Но температура была нормальная, и от работы его не освободили. Ему становилось хуже, он слег и дня через три умер, а еще через три дня Попова составила на него «акт о невыходе на работу». Когда он был уже похоронен...

Когда десять дней умирал от черепной травмы колхозник («головушка, ох, головушка! За что?»), она соглашалась с Хохриным, что он симулянт и просто не хочет работать... (Подробность, которая может показаться неправдоподобной: за трупом умершего должны были приехать родст­венники, а в ожидании труп поместили... на продуктовом складе в прихожей, и когда за ним приехала сестра, то оказалось, что его почти всего съели крысы... Сообщила мне об этом та же Оля Попова! Когда меня втолкнули в темную, битком набитую камеру, и она узнала меня, то кинулась ко мне с воплем: «Фрося! И чего ты его гада не зарубила? Ты бы хоть и погибла, но все бы за тебя Богу молились бы!» Но это было позже. А тогда она еще была зав. медпунктом, пока и ее за саботаж, ст. 58 14, Хохрин также не упек.)

И вот я в медпункте.

— Поверьте, Фрося, я понимаю, вам плохо, вы... болеете (с тем же успехом она могла бы сказать: вы умираете), я могу вам дать порошок, ну, два. Но я не могу, не имею права дать вам больничный, освободить от работы... Распоряжение Дмитрия Алексеевича относительно вас не до­пускает подобной возможности...

Да! План мести Хохрина предусмотрел и это.

Я встала и пошла на свои нары. Но опять же зашла в контору, чтобы не подвести своих товарищей. Я не вникала в то, о чем мне скрипел Хохрин: это было повторение вчерашнего — вернуться в лес и выполнять норму.

Вечером в столовой мне отказали и в черпаке баланды: по распоряжению Хохрина я была вычеркнута из списка тех, кто имеет право покупать суп...

Все! Могильная плита упала. Выхода нет. Впереди смерть.

Барзак мог валяться в ногах и целовать сапоги. Я — нет.

Весь этот день 26 февраля я лежала пластом в каком-то лихорадочном полузабытьи. Я не спала и, должна признаться, не слишком страдала от голода. Должно быть, оттого, что была больна. И ни одной близкой души, ни одного сочувствующего взгляда, ни одного доброго слова.

Одна, совершенно одна.

Но вот в пустой барак вошли какие-то женщины. Сон или явь? Может, это бред или мне снится?

Нет, это живые люди. Женщины здешние, суйгинские. Я даже узнаю Валину свекровь, старуху Яременко и Арину Попову, мать лучшего возчика.

Они подходят, крестятся, кланяются земным поклоном. Я слышу отдельные фразы, хоть не разбираю, кто и что сказал:

— Ты умираешь, Фрося! Ангельская твоя душа! Ты за правду стояла... Жалела нас и детей наших... Господи, будь милостив к рабе Твоей Афросинии! Пошли ей легкую кончину... Прости нас, грешных! Мы не забудем помянуть тебя в молитвах...

Я слышала отдельные фразы, но чаще жужжание голосов. Что-то говорили о «Феодоре Тироне», и «прощеванном дне», о Великом посте и о «заговении».

— Однако женщине срамно быть похороненной в мужском обличье,— дошло до моего сознания, — и мы принесли тебе все, чтобы обрядить в могилу. Вот медные пятаки, чтоб глаза закрыть, вот что кто может тебе на заговение, а вот и свеча восковая...

В руку мне вложили зажженную свечу, и, крестясь и кланяясь, женщины ушли.

Проходя мимо изголовья, они земно кланялись со словами: «Прости, ради Бога, меня грешную», — и у меня хватило силы отвечать: «Бог простит. Живите долго».

Уходя, каждая клала к изголовью что-то из «женского снаряжения», а на скамейку — кое-что съестное.

Вот точный перечень этих «прощальных даров»:

Юбка из грубой шерсти, домотканая, полосатая, серая с белым, широченная, в сборку.

Сорочка льняная, белая, домотканая.

Кофта зеленоватая, сильно полинявшая.

Пара белых чулок, льняных, домашней вязки.

Головной платок серый в белую клеточку с бахромой.

Полный погребальный комплект. Продукты же, принесенные ими, были в самом хаотическом ассортименте:

2 картофелины вареные, 3 сырые (величиной с орех); 2 мелкие луковицы и головка чесноку; кусок, с ладонь величиною, замерзшей кислой капусты; с полкило замерзшей сыворотки; горсть творогу и самый ценный подарок — граммов 100 хлеба, принесенного Ариной Поповой.

Кроме того, 2 свечи (из них одна зажженная, которую мне вложили в руку) и 2 медных пятака, чтобы прижать веки.

Дай вам Господь счастливой жизни и праведной кончины, добрые обездоленные женщины.


Я осталась опять одна. Одна во всем бараке. Но почему-то мне стало легче: я поняла, что я не совсем одинока в этом поселке. Ведь пришли же со мной попрощаться эти почти незнакомые женщины. Ведь обещали они молиться обо мне.

Да и на всем свете я не одна! Может, жива моя мать? Может, где-то там, далеко, молится обо мне? Завтра начинается Великий Пост; люди примиряются и просят прощения... Сколько крестьян, наших, цепиловских, вспоминают сегодня нас с мамой, так часто приходивших на помощь тем, кто был в нужде или болен?

Вечерело. Те, кто успел уже вернуться с работы, преимущественно сдельщики, усталые и голодные, торопились в ларек за хлебом или занять очередь к открытию столовой, но все с удивлением смотрели на странную фигуру: без шапки, растрепанная, с безумным взглядом, с рас­стегнутым воротом рубахи спешила я почти бегом, сжимая в руке топор.

Никто меня не останавливал; никто и не задавал вопросов — голодные спешат к «кормушке», но с удивлением оглядывались...

Вот освещенные окна. Контора. Там не жгут лучину, там не чадит подслеповатая коптилка на пихтовом масле; там горит лампа, и за письменным столом лицом к двери сидит этот изверг — тот, кому сейчас рассеку голову до самых плеч! В последний раз гляну в его трупные глаза и всажу ему топор между глаз.

Рука не дрогнет, и топор не подведет... Мой топор, как бритва, режет волос.

Вот только глянуть в его глаза!..

Должно быть, сатана взял его под свою защиту или... или Бог не допустил меня стать убийцей?!.

Я взбежала по ступенькам, резким движением рванула дверь и... стала как вкопанная: Хохрин сидел по эту сторону стола, и я чуть не наткнулась на него. Его лысина была передо мной, но... его глаз я не увидела, а я... Нет! Я не убийца! Нанести удар из-за спины... Нет!

Как долго я стояла за его спиной, не знаю. Было тихо; я слышала колотящееся в груди сердце. Затем медленно повернулась и ушла. Минуту в нерешительности стояла я на крыльце; затем бросила топор под крыльцо, прошептав: «Папа! Я не убийца! Из-за спины... нет, не могу...»— и поспешно зашагала назад в барак.

(Через год — я это узнала из показаний Хохрина в судебных материалах— Хохрин говорил, что слышал, когда я вошла, но думал, что это уборщица Груня Серебрянникова принесла дрова; топор же был найден там, куда я его бросила, под крыльцом.)

Я в бараке. Но здесь я не останусь! Я умру, это неизбежно, но... не на глазах у Хохрина! Это унизительно — умирать от истощения! А Хохрин будет торжествовать! А когда все будет кончено, он вычеркнет мою фамилию. Его лесозаготовка даст самый высокий выход деловой древесины при самой низкой себестоимости. Его премируют...

Но на его глазах я не умру!

С лихорадочной 'поспешностью я сгребла в рюкзак все свои вещи, скатала и привязала сверху одеяло, надела на себя вторую телогрейку, шапку, рукавицы, натолкала в карманы все «прощеванные дары» — даже свечки и пятаки, подаренные мне женщинами, подошла к порогу и с удовлетворением оглянулась: пустые нары! Как будто бы никогда меня там не было! Слава Богу, и не будет!..

Стемнело. Люди, как черные тени, неслись к столовой, к ларьку... Снег скрипел под их ногами, и они спешили что есть духу.

Колхозный барак стоял на отшибе: несколько шагов — и я была на берегу реки. Крутой спуск — и белая лента покрытой снегом реки. На ней чернеют проруби.

Суйга — глубокая, полноводная, быстрая река.

Прорубь... В ней кончается власть Хохрина. В ней конец всех мучений, конец издевательствам... Всему конец!..

Я сдернула с себя рюкзак, шагнула на самый край проруби и заглянула в нее.

Я была уверена, что и здесь, как в Днестре, вода сразу подо льдом; я не учла того, что уровень в лесных реках Сибири зимой резко падает, а лед толстый и прогибается более медленно. Вода оказывается куда ниже уровня льда.

Так или иначе, если уж решено прыгать в прорубь, то не надо в нее заглядывать...

Я склонилась над прорубью, и где-то из глубины на меня глянула черная вода, которая, урча и свиваясь в воронки, текла... как Стикс — река подземного царства.

Непонятный ужас охватил меня. Я шагнула... через прорубь и, волоча за лямку рюкзак, побежала через реку — подальше от этого жуткого Стикса, чье ворчание, казалось, преследует меня.

Взобравшись на противоположный, также крутой берег, тяжело дыша, выбившись из сил, я упала на колени.

— Боже! — прошептала я, сложив, как в детстве, для молитвы руки.— Боже! Укажи мне, что мне делать? И что бы ни случилось — да будет воля Твоя!.. — И будто услышала я слова Кравченко: «Кто-то молится, крепко молится за тебя, Фрося!..» Но кто, кто? И я почувствовала, будто ласковая рука провела по моим волосам. Мама. Живая или мертвая, но душа ее со мной, и молитва ее в критические минуты моей судьбы придает мне силы. А может быть, папа, чей пример был для меня всегда лучшим компасом?

Я еще раз посмотрела в сторону Суйги. Ветер крепчал. Поднялась поземка и затянула белесоватым туманом ряды домиков и бараков. Поселок был погружен во тьму, и лишь одно окно светилось — окно конторы, как глаз циклопа, который не спит и замышляет новые козни против несчастных людей, подвластных его произволу.

Над Суйгой сквозь облака несся месяц с такой скоростью, что у меня закружилась голова, и я от слабости опустила глаза. Взгляд мой' упал на черную прорубь.

Я вскочила на ноги, подхватила рюкзак, нахлобучила шапку и повернулась спиной к Суйге, чтобы никогда, никогда ее больше не видеть.

Впереди была тайга. Темная, жуткая, чужая и... враждебная. Впереди, должно быть, смерть, но позади — это уж наверняка — смерть! Смерть — в рабстве. Смерть — на воле. Я сделала выбор.

Передо мной открывалась первая страница новой книги... И я еще не знала, что на ней будет написано.

^
Скитания. «Сибирское гостеприимство»

Приходила ли мне в голову мысль о побеге? Да, разумеется, еще в первый вечер неволи, в вагоне, на станции Флорешты, когда я на закате солнца смотрела на камыши, растущие вдоль Реута.

Тогда я эту мысль отогнала. Мотивы моего решения уже излагались.

А дальше... Дальше я могу посоветовать любопытным прочесть у Виктора Гюго о переживаниях человека, попавшего в зыбучие пески, которые его медленно, но беспощадно засасывают.

Разве он не захотел бы вырваться — любой ценой — из смертоносных объятий зыбуна?! Разве он не предпочел бы поплыть в открытый океан, без всякой надежды его переплыть — лишь бы не этот медленно засасывающий ужас?

Итак, я ринулась «вплавь через Океан»...

Сначала мною руководила лишь одна отчаянная мысль: не умереть на глазах у Хохрина, и я пошла... на восток (луна заходила за спиной, со стороны Суйги).

А затем...

Тут надо признаться: я и по сей день хорошо помню, что и как я делала, но... затрудняюсь объяснить — почему?

С того самого мгновения, как я перешагнула через черную прорубь, я не искала смерти; а после того, как мне почудилось прикосновение маминой руки, и я вспомнила слова старика Кравченко: «крепко, ох, крепко о тебе кто-то молится, Фрося!», — во мне пробудилось желание бороться — за жизнь, за победу...

Но сознательно я ничего не решила. Может быть (хоть это и звучит нелепо), помогло то обстоятельство, что у меня был жар и, кажется, я шла в полубессознательном состоянии.

Когда и почему я повернула на запад — не помню. Должно быть, ветер дул с востока, и я повернула по ветру, так было легче.

В 1941/42 году снега, по словам старожилов, выпало на редкость мало, сантиметров 50 — 60; «на ваше счастье, бессарабцы!» — посмеивались сибиряки и рассказывали о снегах в два метра. Для беглеца, не имеющего лыж, это было действительно счастье... К тому же образовался плотный наст, так что снег выдерживал такого истощенного субъекта, как я. Но, само собой, не в чаще, где снег рыхлый, а по опушкам и по руслам рек.

Выбирая, где идти полегче, я придерживалась русла замерзших рек, которые к тому же текли в одном направлении: на запад, куда идет наклон местности, между Обью и Енисеем.

Но не следует думать, что это было легко, что-то вроде туристического похода. Куда там! Речки, замерзшие на минимальном уровне воды, были сильно захламлены: тут был и плавник, и бурелом, и стволы подмытых и рухнувших деревьев, иногда совершенно перегораживающие русло. Иногда речка разливалась, превращаясь в озеро или болото, и на противоположном берегу я не находила русла и продолжала путь напролом, через заросли кустарника или нагромождения валежника.

Ужасный это был путь! Недаром тайгу сравнивают с морем и перефразируют поговорку: «Кто в тайге не бывал, тот Богу не маливался...»

Может быть, поэтому я никак не могу ответить на вопрос: почему в эти самые безнадежные дни я не испытывала ни страха, ни отчаяния? Как будто я уже перешагнула черту, когда все страдания становятся нереальными. Не физические, разумеется, а душевные, к которым и относит­ся отчаяние.

Откуда брались силы, чтобы идти? И что заставляло меня просыпаться, когда я, обессилев, ложилась, зарываясь в снег и укутавшись одеялом, была на волосок от «вечного сна»? Что давало мне силы встать и идти дальше?

Меня не покидало чувство, будто Смерть сторожит мой сон... но это меня нисколько не пугало!

Говорят, что самая ужасная из моральных пыток это пытка надеждой, Я считала, что надеяться мне не на что, но попытаться можно. И я шла...

Значительно позже — уже в неволе, во время бесконечных допросов — у меня добивались узнать: кто давал мне советы, кто руководил моими поступками, кто ознакомил меня с местностью, по которой предстояло идти?

И тогда выяснилось, что я воспользовалась единственным шансом на спасение: я пустилась в путь 28-го февраля, когда уже самые страшные морозы позади, но, с другой стороны, трясины еще не опасны, так как под неглубоким снегом мох и трава хоть и «зыблятся», но выдерживают вес человека, а «окна» покрыты льдом; шла я прямо на запад, не уклоняясь ни к северу, ни к югу, где были лесосеки, на которых меня могли бы приметить и, может быть, задержать. Как смогла я без компаса никуда не отклониться — не знаю, но это так, иначе за трое суток я бы не дошла до Оби, то есть не отмахала бы 150 верст по прямой...

Непонятно, как я смогла пройти через Большую Гарь?

Я слышала рассказы о Большой или Великой Гари. Это — что-то вроде легенды. Расскажу то, что знаю.

В начале прошлого века, сухим летом, случился пожар. Говорят, брат поджег избу родного брата из-за ревности, но погиб и сам, а участок тайги — 250 X 130 верст — полностью выгорел. То ли по причине «Каинова проклятия», то ли по какой иной причине, но ни лес на этом месте не во­зобновился, ни пни обгорелые не сгнили, а постепенно вся эта «гарь» превратилась в бескрайнюю трясину: 300 ручьев туда впадает и... ни одного не вытекает. А черные смолевые пни так и стоят поныне. И каждая группа пней похожа на людей, сцепившихся не на жизнь, а на смерть. Ни зверь туда не забежит, ни птица не залетит, а человеку там и подавно делать нечего. А если случайно кто и попадет, то... не вернется.

Но эти подробности узнала я значительно позже.

Впрочем, сказать могу лишь одно: шла я больше суток по шершавому льду и... вокруг меня двигались странные черные фигуры: не то звери, не то люди, но больше всего они напоминали борющихся голых негров.

Остановлюсь, гляну пристально — обгорелые деревья, пни, почерневшие сучья; двинусь—и они зашевелятся, сплетаясь руками и изгибаясь в бесшумной борьбе...

И еще казалось мне, что я — не одна: кто-то шел за мною и говорил мне что-то шепотом. Я знала, что это что-то для меня важное, но как только я напрягала внимание, переставала слышать этот шепот. Краем глаза я смутно видела расплывчатую фигуру, следовавшую за мной, но стоило мне резко обернуться, как все исчезало.

Казалось бы, можно с ума сойти от ужаса? Но мне нисколько не было страшно. Напротив, мне казалось, что я смотрю откуда-то со стороны на эту жалкую фигуру, которая бредет одна через Великую Гарь. Куда? Кто скажет — куда?

Я помню утро. Третье? Четвертое?

Бред покинул меня, и я впервые сознательно оглянулась вокруг.

Я вышла из лесу. Уже рассвело: было 10 ч. утра (часы — папины часы— мирно тикали за пазухой: завод у них был на неделю). Передо мной расстилалось... пустое пространство. Морозный туман. Густой иней превратил все в елочные украшения.

Что впереди? Поляна? Таких больших полян здесь нет... Озеро? Река? Безусловно — река: прибрежный тальник повален ледоходом, значит — река. Какая? Обь? Енисей? Сибирские реки текут на север; тальник повален вправо; я на правом берегу. Значит — Обь; будь Енисей — тальник был бы наклонен влево. Да, это — Обь!

Мне надо идти на юг. Значит, влево. Но сперва — перейти на тот берег, на левый.

Почему мне обязательно нужно перейти на левый берег?

Причин много: левый берег — выше правого, болотистого; идти мне придется не вдоль самого берега, а маленько отступя вглубь. Вдоль берега — населенные пункты и, следовательно, НКВД. Затем; такая река, как Обь,— препятствие, лучше, чтобы оно осталось позади, и, кроме того... Да что там хитрить! На этом берегу — Хохрин. С Богом! И я шагнула на лед.

Солнца не было видно, и вскоре берег скрылся в тумане. Не было ветра. Не было под снегом ледяных торосов. Никакого ориентира! Мо­жет, я иду вдоль реки? Может — кружусь?

Шаг за шагом, час за часом, и — ничего не видать! Белесая мгла. Жгучая, мучительная жажда. Последние силы тают. Скудные дары сердобольных женщин давно съедены. Даже не помню — когда. Жар, бред, которые меня подхлестывали, кончились. Остается лишь безгранич­ная, бесконечная слабость. И... воля к жизни! А потому — продолжаю шагать.

Смеркается. Туман редеет. Появляются звезды и — берег. Высокий, будто реет в вышине. А по нему вьется дорога вниз на реку. Присматриваюсь: прорубь. Еще одна, и еще. Это — водопой...

Ура! Селенье близко! Я спасена!!!

Вот уже видны избы.

У прорубей я останавливаюсь. Лед разбит недавно, намерзший новый ледок тонок. Разбиваю его и пью.

Быстро из рюкзака извлекаю полосатую юбку и клетчатый платок. Юбку напяливаю поверх штанов, платок — поверх шапки. Теперь — вперед.


О! Поскорее бы добраться до жилья, до тепла! Мне кажется, что я бегу. В действительности же я едва-едва плетусь. Подъем бесконечен. Скорее, скорее!

И вот я в деревне. Но... Домов не видно. Вдоль улицы — забор. Нет, не забор, а средневековый крепостной частокол. Ворота огромные, с крышей. В воротах — калитка. Возле ворот — колода со стесанным верхом.

Стучу в ворота. Яростный лай. Стучу еще. Пес лает, гремит цепью. Стучу, стучу, стучу...

— Это кто еще там?

— Впустите обогреться.

— Проваливай, откуда пришла!

— Я очень устала, озябла...

— Вот спущу пса, враз взбодришься!

Шаги удаляются. Пес продолжает заливаться. Псу простительно, на то он и пес...

Иду к следующим воротам. Повторяется тот же диалог. С тем же результатом.

8 изб в деревне, 8 ворот, 8 псов и... 8 бессердечных людей, способных прогнать от своего порога измученного странника, прогнать в морозную ночь. На страданье, на смерть. Обессилев, надаю на колоду у последних ворот. Дальше тайга. Холодная, безжалостная.

Отчаяние сжимает горло. И вспоминаются рассказы Афанасьева и многих других ссыльных. Говорили они о том, как многие из них пытались бежать из ссылки на родину... И сколько из них погибло: кто утонул в трясине, кто — с голоду сгинул, но хуже всего было встретиться с местными жителями из приобских деревень.

— Бездушные, жестокие живут там люди! — говорил Афанасьев,— Они охотились на людей, как на зверя: выслеживали, подстерегали, собаками травили. Кто им попадался, то, если бедный, — сдавали его властям, за них премию выплачивали. Но ежели, бедолага, при вещах, особенно если украинский кожух овечий, шапка смушковая или что из носильных вещей, то не было ему спасения: убивали. И не то чтобы их нужда заставляла... Нет. Жили они зажиточно: лошадей, коров помногу держали, извозом промышляли, пушниной, опять же — рыбой. Они тогда, однако, единолично жили, но душа у них без жалости, звериная.

Тогда я слушала в пол-уха и не верила. А вот теперь мне одна дорога— в тайгу.

Я встала и шагнула в сторону тайги. Но что это? Там, где кончается забор, за околицей, как будто свет в лесу? Нет, это ближе. Вроде свет в окне?

Подхватив рюкзак, я опять набралась сил и зашагала.

Дом. На отшибе: ни забора, ни крытого двора. Маленький навес. Стожок сена. Даже собаки нет! Постучала в дверь и, не получив ответа, дернула. Дверь открылась, и я вошла в сени. Нащупала дверь, отворила ее и... замерла от удивления на пороге.

Ярко горели смолевые дрова в печи; то — желто-оранжевые, то — красные, почти бордовые блики перебегали по стенам и потолку, освещая довольно-таки странную группу в глубине просторной, почти пустой комнаты: на грубой, самодельной скамье сидела женщина, в руке — весы. Она не была похожа на Фемиду, потому что это были римские весы—с одной чашкой. Кроме того, на глазах не было повязки. Перед ней стояли три девочки-погодки. И выражение лиц, и сами их позы олицетворяли глубочайшее разочарование и даже отчаяние.

Взор мой упал на то, что было на чашке весов. А лежал на ней кусок хлеба. И он, словно магнит, заставил меня шагнуть вперед. Я вышла из темноты на середину комнаты, освещенную полыхавшим в печи пламенем.

Не успела я поздороваться, как женщина обратилась ко мне, будто мое присутствие было само собой разумеющимся:

— Вот, тетка, видишь: мы с мужиком оба работаем в лесу и получаем 800 граммов хлеба; они же, иждивенцы, получают по 200... Однако мы хлеб делим всем поровну! А они недовольны, хнычут: «мало, мол, хлеба нам даешь!» Так вот я отвешиваю им то, что положено: пусть поймут, что такое пайка!

Я слышала ее слова, но видела хлеб. Только хлеб. И чувствовала, что мне становится дурно, и я вот-вот упаду. Трясущимися руками я вытащила из-за пазухи деньги, замотанные в платок — мою последнюю получку,— 123 рубля, протянула их все женщине и, прошептав заплетающимся языком: «Продай мне хлеба!» — опустилась без сил на пол.

Очнулась я возле печки. Женщина поила меня кипятком.

— Хлеб — это жизнь. Моя и детей моих. Хлеба продать я не могу... Но у нас в леспромхозе пала от чесотки лошадь, и между рабочими поделили мясо. Вот мяса я тебе могу продать. И возьму только 1 рубль. Принеси ей, сынок, кусок мяса на рубль!

Тут я увидела, что в комнате было еще двое мальчишек. Один из них вышел и вскоре вернулся с куском почти черного мороженого мяса — граммов 400 — 500.

Должно быть, оно и без того было предельно жестким... и еще замороженное. Как смогла я его изгрызть? Откуда взялась сила в челюстях? Должно быть, и на самом деле существует «сила отчаяния»: в одном случае она помогает изнеженному Арамису приподнять своими тонкими рука­ми каменную плиту, придавившую Портоса.., в другом — дает возможность сгрызть и разжевать такое мясо.

Затем, разомлев от еды и тепла, я свалилась там же, возле печки, прямо на пол и уснула тем самым сном, который недаром называется мертвым.

— Вам удивительно повезло, Фросинька!—сказал мне значительно позже — уже в 45-ом году — д-р Мардна, видный специалист-терапевт,— сырая кровь или сырое мясо, притом съеденное медленно, малыми порциями, это была единственная еда, которая не оказалась бы гибельной после такого продолжительного изнурения — голодом, морозом и переутомлением. Да, вам удивительно повезло в том, что первая пища была эта замороженная сырая конина.

И снова вспомнила я слова старика Кравченко: «...ой, и крепко же за тебя кто-то молится, Фрося!»


«Гора с горой не сходятся...» Парабель. Деловое предложение

Позволю себе отступление, которое лишний раз подтверждает давно доказанную истину, что мир тесен и в нем лишь гора с горой не сходятся, а люди...

Прошло свыше трех лет, стоивших добрых тридцати; за этот период мне пришлось во многих краях нашей необъятной страны тянуть черта за хвост... Но бывали и передышки.

Одной из таких (а вернее — единственной) передышек была моя работа в заполярном тюремном поселке, Норильске (произведенном затем post factum, в «город, построенный энтузиастами-комсомольцами»), в Центральной больнице лагеря, или, короче, в ЦБЛ.

Я работаю в хирургическом отделении. Вечер. Идет раздача лекарств и выполнение назначений вечернего обхода.

Я ношусь из конца в конец по коридору, из одной переполненной до отказа палаты в другую. И куда бы я ни направлялась, я чувствую на себе взор мальчика, лежащего на запасной койке, в коридоре у самого поворота лестницы.

Это — самое «беспокойное» место: ведь каждый, проходя, против воли задевает за койку. Обычно на это место кладут выздоравливающих, перед выпиской, а этот юноша, напротив, лишь сегодня утром был прооперирован в гнойном отделении. Я сама давала наркоз и знаю, что юноша, вернее, подросток, поступил из «штрафной командировки», печальной славы — Калларгона. Он — «членовредитель»: не выдержав нечеловеческих условий Калларгона, он вызвал глубокую флегмону правой ладони — то ли введя шприцем керосин (на Калларгоне были специалисты по такого рода мастыркам), то ли продернув иглой нитку, инфицированную «spiroheta bucalis» (для этого надо было, проснувшись, потереть нитку о зубы, покрывающиеся во время сна зловонным налетом, и, продернув ее сквозь ладонь, оставить там на полчаса или час; гной в подобной флег­моне был поразительно зловонным), а членовредителей, по распоряжению свыше, было велено класть на самые скверные места и давать самое плохое питание — стол № 15.

Мне становилось просто неудобно от его пристального взгляда, и я уже было, собиралась спросить его, когда он сам обратился ко мне с вопросом:

— Сестра, ты в Нарге была?

Нарга... Да, это та самая неприветливая деревушка — первый встреченный мною после побега из ссылки населенный пункт, чуть было не ставший для меня и последним!

На меня будто вновь пахнуло тем смертельным отчаянием, которое я испытала, упав на колоду у последнего дома... Морозный туман, наступающая ночь и предчувствие вечной ночи, которая наступит, когда костлявая рука Смерти, тяжесть которой я уже чувствовала на своем плече, сожмет мое горло.

Да, это был он — тот мальчик, который принес мне кусок мерзлой конины, вернувшей меня к жизни, сын той женщины, в убогом доме которой я обогрелась и отдохнула.

В том доме я вернулась к жизни...

Он рассказал мне свою грустную, но, к сожалению, весьма заурядную для того времени историю.

Ему исполнилось 15 лет, и хотя по своему физическому развитию ему вряд ли можно было дать лет 13, его взяли в ФЗУ— или, проще сказать, послали на лесоповал — валить березу, из которой для нужд армии изготовляли лыжи. Он, как и многие другие ФЗУшники, не выдержал голода и самовольно вернулся домой, где сразу стал работать на лесоповале, там он просто в лепешку разбивался от усердия: тяжелый труд, холод и даже голод были все же не так страшны, когда рядом мать. От многих бед может укрыть мать, но перед беспощадным и по-нелепому жестоким законом она бессильна: всех детей, самовольно вернувшихся домой, заочно судили «по Указу», и всем под одну гребенку влепили 8 лет Исправительных Трудовых Лагерей.

Исправительных (sic!) Трудовых (?) Лагерей... О них будет подробный разговор-—это целый раздел в «моих университетах», а пока что скажу лишь одно: «исправляют» провинившихся главным образом при посредстве беспощадного голода.

Бедный преступник совершил еще одно преступление: он подделал талон на обед и таким путем закосил порцию баланды. Пойманный с поличным, нагрубил начальнику режима, и, для более полного «исправления», был направлен на Калларгон... а это почти наверняка — смерть... если не сумеешь стать уркой (урка, уркаган — отпетый преступник — уголовник — своего рода братство уголовных зверей, отбросивших все человеческое), который, губя менее приспособленных фраеров, сам выживает. Чтобы вырваться оттуда, есть три способа:

1. Убить кого-нибудь. Безразлично — кого. Лучше всего — фраера. Тогда — тюрьма, следствие и трафаретных 10 лет по ст. 186.

2. Заразиться сифилисом. Тогда отправляют на «спецлечение» на 102-й километр. Этот способ технически трудно осуществить: на Калларгоне нет женщин... а больных мужчин отсылают.

3. Сделать мастырку — искусственное увечье: флегмону, язву, костоеду, выжигают глаза химическим карандашом, отрубают себе пальцы, руки (помню случай: двое отрубили друг другу по одной ноге, то есть — ступни), суют ногу под поезд, отмораживают руки (перетягивают шпагатом, покрывают тряпкой и... мочатся на нее; на морозе она быстро отмерзает). Риск умереть от сепсиса велик, еще больше — остаться навсегда калекой, но все же это дает возможность попасть из Калларгона в ЦБЛ.

Я недоумевала: как это паренек смог в проворной медсестре в белом халате узнать ту страшную старуху в полосатой юбке и прожженной телогрейке?

«...По голосу... и — по походке»,— был ответ.

Мне хотелось хоть чем-нибудь помочь пареньку. Но у меня ничего не было. Я дала ему свой ужин: 2 ложки пшенной каши, черпак супа и стакан кипятка, забеленного сгущенным молоком, — это было все. Утром, получив свою пайку и выпросив у врачей их объедки, я понесла все это в больницу.

Увы, парня я не застала: выписывали больных обычно часам к 10-ти, но для членовредителя сделали исключение... и отправили его вне очереди с попутным конвоем.

Так я ничем, абсолютно ничем не сумела отплатить за добро, сделанное мне матерью этого мальчика. Я даже не узнала его фамилию. Единственное, что мне запомнилось, это название поселка: Нарга. Кажется, по-тунгусски это — «кладбище».


— Вот, идя по этой дороге, попадешь в Парабель! Там в воскресенье будет ярмарка, — напутствовала меня эта добрая женщина. На рассвете, собираясь с обоими мальчиками на работу, она дала мне пригоршню картофельной кожуры и один турнепс. (Турнепс — овощ, до того мною не виденный: с виду — редька; вкусом — репа или брюква, но более водянистая.) Сварив и съев все это, вышла я в морозный рассвет. Тело ныло от усталости, голова кружилась, под ложечкой сосало от голода, но... настроение было бодрое. Позади — Обь, впереди — Парабель. Странное имя! Кто его придумал! Имеет ли оно отношение к «Парабеллуму»? Или к изречению «Sivis pacem — para bellum» (хочешь мира — готовься к войне)? Или это немецкое «РагаЬеl» — притча?

Все равно: там будет ярмарка, будут какие-нибудь продукты — молоко, сыр, мясо, рыба...

Днем ярко светило солнце, и я хорошо отдохнула в снегу у стожка льна и почти всю ночь шагала по дороге, изредка сверяясь со звездами. Помогала мне бороться с усталостью мысль о том, что я куплю на ярмарке.

Но вот, наконец, и Парабель!

Ничего не скажешь: большое село, и когда-то, наверное, богатое. Дома — полутораэтажные, с галерейкой и балкончиком. Много деревянных резных украшений. Просторные дворы, красивые ограды, тротуары из досок. На окнах — герань, фукаш, занавесочки. Прямая улица — Базарная. А вот и ярмарка — большое огороженное место с рундуками. Но... Чем же тут торгуют?!

У рундуков стоят и сидят старушки, старички. Перед ними аккуратно разложены какие-то конфеты, вроде ирисок, коричневые, зеленоватые, желтые...

— Почем это?.. — спрашиваю я нерешительно, в надежде, что из ответа пойму, что это за товар?

— Бери, красотка, бери, родимая! Не пожалеешь: сера — самая лучшая, лиственничная!

Я отпрянула, будто щелчок в нос получила. Сера! Если есть что-нибудь, способное вызвать у меня отвращение, то это — сибирская манера жевать лиственничную смолу — серу!

Ее жевали поголовно все. И не только жевали, но чавкали и щелкали. Говорят, это помогало бороться с мучениями голода. Но до чего удручающе было видеть, как женщины сидят на завалинке и, жмурясь, пригретые солнцем, дружно и молча жуют.

Я не стану подробно описывать день за днем, шаг за шагом свое путешествие; как воздушный пузырь со дна подымается на поверхность, так и я инстинктивно стремилась на юг. Не было у меня плана, не было цели; был инстинкт самосохранения и непрерывная борьба за жизнь: надо было не замерзнуть, не умереть с голоду и не свалиться без сил. Голод, холод и усталость долгое время были моими постоянными спутниками.


Тайга — не московский перекресток: «прохожий» —такая редкость, что при встрече, несмотря на угрюмость и нелюдимость сибиряков, никто не проходит мимо, не поздоровавшись, так что я не удивилась, когда однажды обогнавший меня старик приветствовал:

— Будь здорова, тетка!

Единственное, что меня несколько удивило, то. что дед, которому было никак не меньше, а то и больше 65-ти, обратился ко мне (а было мне 33 года) — «тетка». «Боже мой, во что я превратилась, раз такой старик зовет меня «теткой»! А ведь еще так недавно — всего несколько месяцев тому назад — никто не давал мне больше 18-ти — 20-ти! Но ответила я честь по чести:

— Спасибо на добром слове! Будь здоров и ты!..

— Куда идешь, тетка?

— Вперед...

— Так вот, если не спешишь, то послушай. Я на один глаз слеп, да и нога с германской еще войны не гнется. Но главное в том, что сторож я круглосуточный. Сам никуда отлучиться не могу, а весна — не за горами, того и гляди — без дров на лето останусь.

Из дальнейшего я поняла следующее: в их поселке — не ссыльные, а «вольные»; следовательно — военнообязанные, и все трудоспособное население мобилизовано: мужчины — в армии, бабы — на лесоповале. А места кругом болотистые: зимой санями проедешь, а летом — знай с кочки па кочку перескакивай!

— Дам я тебе кобылу с санями да внучку Нюрку 9-ти лет. Она тебе покажет, где сухостоины смолевки. Лучковой пилой работать умеешь?

— А то, как же? Разумеется!

— Ну, вот и ладно! Заготовь ты мне дровишек хоть кубометра три! Я накормлю тебя и по 8 рублей за кубометр заплачу. Хлеба — не обещаю, а картошки дам.

И вот — я за работой. Кобыла почтенного возраста (я не встречала более колченогой и лопоухой лошади!) мирно дремлет; спит, свернувшись калачиком и укутавшись дерюгой и... моей полосатой юбкой, сопливая золотушная девчушка; свистит в моих руках пила, стучит топор, и весело мне работается: нет надо мной Хохрина!

Впереди — бесконечная, холодная тайга — ни крова, ми хлеба, но... я поела печеной картошки и работаю, не надрываясь, в меру сил: гнет Хохрина далеко!

И вот я снова шагаю. Дед остался доволен: я наготовила не три кубометра, а добрых пять, а посчитала за три. 24 рубля, и, что самое главное, он меня накормил и дал на дорогу торбу сушеной картошки. (Сибирский рецепт: мелкая картошка отваривается в мундирах, очищается и — в нежаркую печь. Получается нечто невероятно твердое, но съедобное: одной картофелины величиной в лесной фундук хватает на 2 километра пути!)

Этот опыт я учла и нередко пользовалась им, но только в селениях, отстоящих подальше от Оби, — километрах в 60—100; ближе было опасно: в густо населенных прибрежных местностях (там, где от села до села верст 30 — 40) люди подозрительны и жадны. Мимо таких селений лучше прошмыгнуть, не останавливаясь и ни о чем не расспрашивая.

Но пока что я шла по такой глухомани, где по двое-трое суток можно было не встретить жилья. Дорога, занесенная снегом, скорее угадывалась, чем прощупывалась, и порой оканчивалась в тупике... у навеса для сена, которое косили по полянам и свозили под такие навесы. Некоторые поляны засевались овсом, и тогда можно было неплохо переночевать в остатках соломы.

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19

Скачать, 674.13kb.
Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru
Разработка сайта — Веб студия Адаманов