Категории:

Е. А. Керсновская наскальная живопись

Поиск по сайту:


страница12/19
Дата02.04.2012
Размер4.02 Mb.
ТипДокументы
Среди своих. НКВД не велит. Странная «трапеза»
Подобный материал:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   19
^

Среди своих. НКВД не велит. Странная «трапеза»


Солнце заходило, когда еле заметная тропа вывела меня на укатанную дорогу и за вершинами берез я увидела крыши, над которыми так заманчиво вились дымки. Я замедлила шаги и огляделась вокруг: стоит проситься на ночлег или, может, подыскать подходящую ригу? Поселок, кажется, большой, и там, должно быть, крупные шишки из НКВД? А еды все равно не купишь, на ночь глядя. Утром за картошку скорее найдешь работу. Однако мороз крепчал и к ночи мог дойти градусов до 20-ти и более.

И вот, когда я колебалась, вдруг взор мой упал на выцветший транспарант, на котором было написано: «Колхоз имени Ворошилова».

Много колхозов было посвящено Ворошилову, но мне почему-то показалось, что это — тот самый «колхоз имени Ворошилова», куда направили, сняв с баржи, большую группу моих земляков из Сорок, в том числе и агронома Сырбуленко с семьей, — моих хороших знакомых.

— Живут здесь в вашем колхозе бессарабцы? — спросила я, зайдя в первый попавшийся дом.

— Живут бездельники. Но не в колхозе, а вон там, за околицей, на опушке леса, в сарае.

Действительно, в стороне от дороги за поскотиной виднелся полу развалившийся сарай.

Так, совершенно случайно, я очутилась среди своих земляков. Выяснилось, что была Страстная Суббота, и я смогла встретить Пасху среди «своих». Но, Боже, что это была за печальная Пасхальная ночь!

Собрались все проживающие там бессарабцы — 32 человека, считая и детей, но вскоре они разошлись по своим нарам, чтобы успеть заснуть, пока еще не выветрилось тепло от скоро остывающей буржуйки, и мы — семья Сырбуленко и я — остались одни.

Это были они... и не они. Я не узнавала радушную жизнерадостную хозяюшку, вечно напевавшую веселые песенки; в притихших и напуганных мальчиках, робко жавшихся к отцу, я никак не могла признать «докторов Фаустов», говорящих хором и ставивших самые немыслимые пиротехнические и химические опыты, но тяжелее всего было смотреть на самого Гришу Сырбуленко: он ли это — тот веселый, остроумный собеседник, начиненный шутками и анекдотами? Нет! Этот постаревший, убитый горем, какой-то растерянный человек, поминутно хватающийся за голову? Нет, этот мне незнаком абсолютно...

Кто из-за меня может пострадать? «Друзья» от меня отвернулись, и я могла их не считать друзьями; Ира, слава Богу, далеко. Тетя Катя? Она к этому времени, полуживая и почти слепая, ютилась где-то в лачуге в другом конце города, и вряд ли кто-нибудь сочтет ее в ответе... Ста­рушка Эмма Яковлевна? Однако проживающий у нее лейтенант удостоверит, что я и жила там, где работала, — у чужих людей. Нет, за меня никто отвечать не будет.

Так что же помешало мне бежать? Неужели и впрямь интеллигентское рассуждение: «как бы не было хуже?»

Нет! В безумии своем я считала, что хуже быть не может и, следовательно, будет лучше!..

Что это — глупость?.. Надежда?.. Та надежда, которая, если верить Шиллеру, вводит нас и жизнь и сопровождает по жизни, и на могиле символ надежды — крест. Да, человек верит, что рожден для лучшей доли, и когда становится уж очень тяжело, то эта самая надежда говорит: «Мы родились для лучшей доли», исходя исключительно из того соображения, что хуже быть не может!

О, доверчивость — родная сестра глупости! Пора бы усвоить, что понятие «хуже»—это тот алгебраический «N», к которому всегда можно прибавить единицу!


Семья — основа государства. Дети — наше богатство. Слову надо верить. Европа — Азия

Светает. Утро 14 июня.

Что-то происходит. Стучат отодвигаемые и вновь задвигаемые двери. Голоса. Плач. Причитание, вопли.

В чем дело? Сейчас мы все это узнаем: наша дверь - дверь послед него вагона эшелона (за нами служебный) — открывается.

Начинается перекличка по списку.

Всех назвали, все откликнулись, но... конвоиры не уходят и начинают вторую перекличку, на сей раз не но алфавиту, а вразброс.

Когда из задней половины вагона на переднюю перешли человек 10 — 12 (из них одна женщина), им велели выйти из вагона и за ними захлопнули дверь.

И у нас заголосили женщины, заплакали дети. Теперь плакал весь поезд. Когда конвоиры вновь обошли состав, разрешив оставшимся дать кое-какие вещи для тех. кого увели, плач еще усилился.

И в третий раз прошли конвоиры по эшелону, о чем-то спрашивая. Что там еще? Оказывается, вызывают знающего и русский, и молдавский языки. Никто не отзывается: страх заставляет всего бояться, и люди ведут себя «как мышь под метлой». Мне бояться нечего: разлучать меня не с кем. Я отзываюсь.

— Я знаю эти языки. В чем дело?

Меня опять выводят, и один военный объясняет мне:

— Вот в чем: пойдите по вагонам и объявите: везем вас в такие места, где ничего еще не приготовлено: вас повезем не спеша, а вот ваших мужей отправили ускоренными темпами, так что они успеют к вашему прибытию все приготовить, построить и там сами вас встретят.

Легко поверить, когда хочется верить, и легче всего обмануть тех, кто хочет быть обманутым. Так я сама поверила и других обманула.

Кто бы смог догадаться, что эта ложь была... о! не для того, чтобы женщины не плакали — сколько раз я слышала поговорку (и убедилась в ее справедливости), что Москва слезам не верит. А просто — так легче: кто же будет пытаться сбежать в пути, если таким образом потеряет по­ехавшего вперед и ожидающего тебя там? А если попытается сбежать тот, у кого нет никого, то остальные воспрепятствуют, чтобы в силу круговой поруки самим не пострадать.

Однако, вернувшись в свой вагон, я призадумалась. Да, право, так ли это? Ведь отделили и забрали не всех мужчин? И далеко не самых трудоспособных. Почему забрали полуживого старика, бывшего лавочника, а его сына, мужчину лет 30-ти, оставили? Почему забрали Леню Слоновского, лысого и с язвой желудка, а его брата Миньку, студента, здорового, как говорится, кровь с молоком, оставили? Почему забрали старого священника и инвалида-трактирщика на протезе, а двух здоровых, как быки, коммерсантов — Мейера и Даниила Барзаков — оставили? Пожилого учителя Мунтяна с больным сердцем забрали, а его пасынка Лотаря Гершельмана, студента-строителя, оставили? И более всего меня смущало, отчего забрали женщину - бывшую помещицу, оставив трех беспомощных детей, которых теперь везут неизвестно куда? Двух девочек-подростков 13 и 15 лет и, что хуже всего, мальчика 11 лет, у которого ежедневно сильнейшие эпилептические припадки?

Нет, что-то здесь не так!

Но я все еще была далека от мысли, что мне долгие годы придется натыкаться на это «не так» во всех, самых неожиданных аспектах. И даже теперь, когда я, старая и больная, растеряла все свои яркие перышки идеализма и доверчивости... иногда с кусками живого мяса и испытала все виды несправедливости и разочарования, мне все еще кажется, что есть еще что-то, что окажется «не так», и найдет еще место побольней, чтобы лягнуть посильней.

15 июня после тщательной проверки нас опять пересчитали и... Поезд дернулся. Мы не привыкли к товарным вагонам и попадали кто куда. Тронулись.

В Резине, куда мы прибыли поздно вечером, был восстановлен кое-как мост, взорванный еще в 1918 году.

Поезд шел тихо-тихо. Мост скрипел и вздрагивал: от свай расходились концентрические круги.

Во всех вагонах слышался плач и причитания: женщины голосили, как по покойнику. Да и неудивительно: они прощались с родной бессарабской землей.

Последние отблески света гасли, наступала ночь.

Было нас в этом вагоне набито человек около сорока, но не всех я запомнила:

1. Барзак Мейер — владелец лучшего обувного магазина. Ехал он с болезненной, рыхлой «балабустой», со старухой матерью, сыном — подростком Левой и дочкой Беллой лет 9-ти.

2. Его брат, Даниил Барзак, с женой-красавицей и сыном, балованным мальчишкой лет 6-ти. В Сороках у него была распивочная.

3. Цую — чиновник, обжора и весельчак, с очень симпатичной женой и двумя девочками 8 и 12 лет.

4. Иванченко со своей любовницей Крыштанюк — типичной содержанкой и интриганкой. Он в прошлом совладелец большой мельницы, но опустившийся и потерявший всякий человеческий облик.

5. Анна Михайловна Мунтян — учительница кулинарии в профессиональной школе и ее сын, Лотарь Гершельман, студент. Это были симпатичные, культурные люди.

6. Кузина Лотаря, ехавшая с матерью, очень хорошенькая и кокетливая ученица старшего класса. В дороге она сильно болела, т. к. никак не могла... испражняться на глазах у всех, особенно Лотаря, которому она нравилась и который за ней ухаживал еще в Сороках.

7. Зейлик Мальчик, кондитер.

8. Еврейская чета с черноглазым шустрым мальчишкой, который интересовался, есть ли надежда встретить в тайге (или, как он произносил «т`айге») тигра?

9. Попадья Елена Греку, сдобная булка (попа забрали).

10. Старая ворчливая баба— молдаванка с сыном-трактирщиком (ее мужа забрали).

11. Молдаванка с двумя сыновьями и дочерью — та, что взяла с собой герань и лампу (мужа забрали).

12. Слоновская — учительница-пенсионерка с сыном-студентом Минькой (старшего сына, Леню, забрали).

13. Красавица, вышедшая за старого богатого лавочника (которого забрали). Она не могла себе простить этого шага: надеялась пережить старика и получить наследство, а тут... все потеряла и с сыном 5 лет попала в ссылку.

14. Две молодые проститутки из Сорок. Профессионалки, но умеющие держаться прилично. Сестры.

15. Одна проститутка из Бельц — очень бесстыдная. Скоро она перебралась в служебный вагон... «уборщицей».

16. Юноша-молдаванин, которого все время трепала малярия, и его мать, болевшая не то гастритом, не то дизентерией.

Было еще немало разного люду — главным образом женщин, мужей или сыновей которых позабирали еще во Флорештах, но... я их так и не запомнила: получился такой калейдоскоп, что все перепуталось.

К чему я их вспоминаю? Да, право же, ни к чему! Просто, насколько мне известно, в свой родной город Сороки никто из них не вернулся. Что я о них знаю? Зейлик повесился, Иванченко вскоре умер, сестры-проститутки попали в тюрьму; в Томской тюрьме заболела тифом Крышталюк. Это в ближайшие месяцы. Затем я их потеряла из вида; через 8 месяцев я бежала из ссылки, но об этом потом...

Вечером того же дня — переполох.

Кто-то с фонарем ходит вдоль состава и стучит в каждый вагон.

— Эй! Есть кто-нибудь — врач, фельдшер, акушерка?

Ни в одном вагоне никто не отзывается. Наш вагон последний.

Стук. И тот же вопрос.

— Я — ветеринарный фельдшер. В чем дело?

Звон ключей, стук засова, дверь открывается, и я выскакиваю.

Идти недалеко: в соседний вагон, 41-й по счету.

То, что я увидела, превзошло всякое ожидание. На полу в луже крови и окровавленных тряпках лежала роженица. В кровавом студне барахталась новорожденная девочка.

На нее я даже не обратила внимания: пуповина была кое-как перевязана. Зато мать...

Кровь из нее так и хлестала. При свете лампы «летучая мышь» я видела, что искусанные губы совсем белые. Было ясно: матка не сокращается, и кровотечение, если не оказать помощь, будет смертельно.

— Тут необходим врач. Хирург, гинеколог. И — срочно. Я попробую затампонировать, а вы ищите врача. Да поскорее.

Дверь закрылась. Конвоир унес с собой и фонарь. Горела свеча. Вернее — огарок. При этом скудном свете я кое-как затампонировала и попробовала массаж «по Креде»... хотя очень сомневалась в своем акушерском опыте.

Я осмотрелась, задала несколько вопросов. Сперва мне показалось, что вагон полон детей всех возрастов. Затем оказалось, что есть и взрослые.

Вот что я узнала.

Роженица — жена жандарма, деревенского «шефа». Ее муж был в Румынии. Но когда всем бессарабцам, проживающим в Румынии и имеющим семьи в Бессарабии, предложили вернуться, — причем обещана полная безнаказанность, независимо от социального положения,— то он вернулся к семье. А семья была немаленькая: жена и... 12 детей.

Безнаказанность оказалась довольно проблематичной: для начала его со всей семьей выгнали из дома, не разрешив взять с собой ничего, кроме ведра для воды. На работу никуда не приняли. Они побирались. В январе муж сбежал. Может — в Румынию, может — при попытке перейти границу убили, а может — сам утопился? А вот теперь, когда ночью стали забирать людей, то и ее с детьми забрали.

Это рассказывали пассажиры, товарищи по несчастью. Сама же она потеряла сознание.

Впрочем, до того она успела сказать, что собиралась родить в августе. Значит, ребенок — недоносок.

К счастью, вскоре привели врача, некоего Левшица, еврея из Маркулешт, который боялся признаться, что он врач: он надеялся, что его, может быть, выпустят, так как он стар.

Но, Боже мой, каких я видела стариков и старух здесь в эшелоне!

Когда я под конвоем пошла к крану обмыть с рук кровь, меня била лихорадка. Не от холода — ночь была на редкость теплая. Но мне было жутко, перед глазами стояла эта несчастная женщина, рожавшая своего тринадцатого сироту на виду 18 детей (из них 12— ее собственных), и чужих людей, женщин, мужчин. Я видела ее детей — оборванных, в лохмотьях, причем старший мальчик 14 лет — кретин: об этом свидетельствовали стеклянные глаза, без выражения, одутловатое лицо, слюна, текущая изо рта, и нечленораздельное мычание.

Да, молодым у нас везде дорога, старикам — всегда почет...

Всякое повествование удобнее всего вести в хронологическом порядке. Однако я отступлю от этого правила и немного забегу вперед.

Маневр начальника нашего эшелона вполне удался: разделение семей привело к тому, что ссыльные глядели вперед с надеждой. Несчастные люди, не понимающие, за что на них обрушилась жестокая кара, вырванные из привычной обстановки, потерявшие все то, что годами собирали, налаживали, цеплялись как за последнюю опору, за надежду хоть вместе быть...

Как эти несчастные женщины кидались к окошку, лишь только неподалеку от железнодорожного полотна виделась группа мужчин!

— Наши мужья! Вот они! Это, наверное, они!..

Но поезд бежал мимо, и, разочарованные, они опять опускались на пол, где каждый устраивался, как мог...

Такие ложные тревоги имели место особенно часто после того, как мы миновали Челябинск и пошли бескрайние степи. На фоне голой степи один, два, а то и три барака без окон, проволокой обнесенная площадка и странные вышки! И... вереницы людей. Они то стояли, то шли, но как-то странно... Можно было действительно поверить, что они кого-то ждут.

Что это за люди? И — вышки?

Ну, вышки, должно быть, разведывательные, буровые: верно, тут ищут нефть...

Увы. Прошло время, и я поняла, что это за вышки...

О подробностях нашего «исхода» — в свое время, а пока что скажу, что когда после уймы мытарств нас пригнали г. Молчанове на Оби (оттуда нас должны были рассортировать — более слабых в колхозы, а более сильных - дальше на север, на лесоповал), женщины, видя, что их мужей, которые якобы поехали вперед, чтобы приготовить им жилье нет, поняли, что их обманули, и взвыли.

Нужно было иметь каменное сердце, чтобы остаться равнодушным, видя, как рыдают жены и заламывают руки матери. Но... в нашей стране сердца у власть имущих закаленные. И все же меня передернуло.

— Вася! Где же мой Вася? — металась, заглядывая в глаза конвоирам, попадья из Бельц.

— Э! Что там за вой? Забудь ты своего Васю, Найдешь себе другого. Я, например, не Вася, а Петя. И вполне могу заменить твоего Васю.

И они весело хохотали.

Дети с испугом жались к матерям; старухи, растрепав свои волосы, раскачивались, сжимая виски руками.

А они — те, кто «освободили» нас из-под власти помещиков и капиталистов, смотрели на них и хохотали.

Сгущались сумерки, сырой туман был пронизывающе холодным. В этот вечер мы познакомились еще с одним бичом Нарымской ссылки — комарами.

В стороне ото всех я развела костер и. сидя в дыму, отмахивалась от комаров всю ночь. До самого утра всхлипывали женщины. Я никого не потеряла: слава Богу, что я отправила маму за границу! И все же... Мысли мои были безрадостны.

О, люди! Те из вас, которые знают, что такое стыд — жгучий, горький, мучительный, вы поймете, как это невыносимо! В России ко многому относятся по-иному: в школах дети посещают всей толпой уборную; в бане женщины всех возрастов ходят голышом; наконец, очень много тех, что побывали в тюрьмах, где стыд совсем утрачивается; даже медосмотры проводятся без всякого учета стыдливости. Но у нас в Бессарабии увидеть себя, обнаженную в зеркале, считалось бесстыдством; мать никогда не показывается дочери голышом или отец - сыну... А тут приходится оправляться в присутствии знакомых мужчин...

Пусть от стыда не умирают, но я не нахожу слов, чтобы передать, как это мучительно!

Мы отгородили эту «трубу» простыней, но...

Постепенно мы, хоть со слезами стыда, привыкли, а эта бедная девушка, кузина Лотаря, чуть не погибла, так как получилось что-то вроде спастического паралича сфинктеров.

Может быть, глупо, что, вспоминая этот «крестный путь» в изгнание, я в первую очередь упоминаю о... нужнике (вернее его отсутствии), но... это было самое мучительное.

А голод, жажда, духота, усталость?

Возьмем питание: люди, так резко, неожиданно вырванные из привычной обстановки, до того «пришиблены», что в первое время чувства голода не испытывают. Я это пережила год тому назад, когда нас с мамой выгнали из дома: я как будто и духом не пала и уже работала на ферме (и здорово работала!), но целую неделю просто в рот ничего взять не могла! Так случилось почти со всеми, кто ехал в нашем нагоне. Когда нам раз в день приносили еду (обычно ведро похлебки с какой-нибудь крупой), то, кроме меня и еще парня, болевшего малярией, и его матери, никто не хотел есть! Так что питались этой похлебкой главным образом мы трое, и, разумеется, нам хватало.

Жажда? Мы ее испытали куда позднее. Уже в Сибири, а на первых порах ведра воды нам хватало: было прохладно, да и, кроме- того, после чего «пить», если никто почти не ел?

С духотой мы столкнулись попозже.

Ну, а что касается усталости, то многие сильно мучились оттого, что в тесноте нельзя было вытянуться. И не все могли уснуть прямо на полу. Что же касается меня, то я спала как убитая.

Если б у меня было хоть малейшее предчувствие того, что меня ждало впереди, то и я потеряла бы сон!

Нет, «мы ехали» — неподходящее выражение; правильнее будет сказать «нас везли». Везли, как нечто краденое, что нужно скрыть…

Наш состав останавливали где то за станциями. Вагоны все время закрыты. В оконца на остановках выглядывать не разрешали. Подавали в вагон то ведро похлебки, то ведро воды, то хлеб. На вопросы не отвечали и никаких жалоб, как, например, просьбы о медицинской помощи, не выслушивали.

Население нашего вагона было но составу пестрым, но в большинстве малоинтеллигентным, если не считать семьи Мунтян — учительницы сорокской профессиональной школы; остальные — лавочники, мелкие служащие, крестьяне... Были три... профессиональные проститутки. Из «дво­рян» — только я.

Характерный эпизод: одна из проституток вела себя в достаточной мере безобразно, и из-за нее к нам повадились «в гости» конвоиры.

Однажды, когда к нам зашел начальник эшелона, я сказала ему, что у нас тут дети, девушки и было бы лучше эту девицу легкого поведения от нас забрать.

Вот слово в слово, что он мне ответил:

— Да, я понимаю: ей обидно, что ее вроде приравняли к вам — бывшей помещице, но что поделаешь? Приходится ей терпеть ваше общество...

Итак, нас везли. И никто в нашем вагоне не имел представления, через какие места нас везут. Но постепенно я начала ориентироваться и на стене вычерчивать мелом маршрут.

Получилось что-то вроде географической карты, составленной по случайно услышанным или прочтенным названиям.

Название Первомайск мне ничего не сказало. Кажется, это Раздельная? Зато Кременчуг сразу поставил все на место.

Так вот он, Днепр, который чуден «при тихой погоде». Впечатления он не произвел, как впоследствии и Волга.

Должно быть, для того чтобы оценить красоту, надо ее наблюдать не из узкого оконца телячьего вагона, когда за спиной — деревянная труба, заменяющая нужник, препятствует вдохновиться даже на самом деле красивым видом.

А сам город Кременчуг, по крайней мере та часть, через которую мы проезжали, произвел очень отрицательное впечатление: мы привыкли, что дома, даже самые бедные, чисто выбелены, окна застеклены, промыты, окрашены, а то, что мы видели, было грязно, обшарпано (будто «черт граблями причесал», говорили у нас в вагоне); вместо стекол — то кусок фанеры, то картон или просто тряпки.

Дальше — хуже.

Украина, прекрасная Украина с вишневыми садочками, белыми мазанками, где ты?! Встречались деревни с заколоченными домами; были и какие-то полуземлянки, крытые гнилой соломой. Садиков с вишнями, подсолнухами и мальвами что-то очень мало.

А поля! Большие, безбрежные. Только никак не разберешь, чем засеяны. Пшеницей? Сурепкой? Осотом? А «огрехи» не повторятся?

Нет! Богатая Украина выглядела далеко не нарядно...

Но вот и Полтава. Сады. Много садов. Сразу чем-то напомнило Бессарабию. Но... отчего они в таком ужасном состоянии? Сухие ветви и даже деревья. Неокопанные, неухоженные. Нам это казалось совсем непонятным, необъяснимым... Не так представляли мы себе колхозный строй!

Харьков. Сразу видно — промышленный центр: сколько железнодорожных путей! Какое огромное паровозное кладбище! И — трубы. Множество заводских труб. Боже мой! Сколько дыма, грязи! Просто — невероятно!

Затем Воронеж, Тамбов, Пенза.

И вот мы приближаемся к Волге. Сызрань, станция Батраки, и наш поезд на мосту через Волгу — на том самом мосту, в строительстве которого принимал участие мой дед, полковник А. А. Керсновский.

Не думал он, что его внучку повезут по нему в телячьем вагоне!

О чем я думала, проезжая через этот рубеж, не раз бывший серьезным препятствием на пути азиатских орд, рвавшихся в Европу? Я думала о том, что это будет и для меня нешуточным препятствием, если я буду пробираться из Азии в Европу, и я мысленно прикидывала, смогу ли пе­реплыть на плоту из связанного камыша.

Вода с высоты моста казалась очень синей, какой-то выпуклой и неподвижной.

Я знала, что граница между Европой и Азией где-то дальше, по Уралу, но именно здесь, при переезде через Волгу, стало особенно ясно, что Европа остается позади.

Мама! Папа завещал мне быть тебе опорой, и ты говорила «...Tu sera mon baton de vieillesse»*. (* Ты будешь той палкой, на которую я обопрусь в старости. (Фр.)).

А теперь ты одна, в чужой стране. И ты, Ира! Ирусь, «мой сынку»! Мы были неразлучны. Но как хорошо, что тебя здесь пет! Ты сделала ошибку, выходя замуж, по... может, это тебя спасло от судьбы, подобной моей...

Увижу ли я вас, родные мои?!

Куйбышев. Город похож на огромную деревянную деревню. Поражает отсутствие деревьев, садов, украшений. Мусор, трубы и дым.

Уфа. Там впервые меня выпустили под конвоем за кипятком. Дул сильный ветер и нес рыжую пыль. Пыль была всюду — хрустела на зубах и резала глаза.

Вот тут-то, на перегоне от Уфы к Челябинску, произошла какая-то перемена в отношении к нам конвоиров: появилась сугубая враждебность, сменившая прежнее насмешливое отношение.

— Они стали злые, как осы, — сказал кто-то из нас.

В чем дело? Обрывки фраз заставляют задумываться; «...ну, теперь— прощай отпуск!» — «...и на демобилизацию нечего рассчитывать».— «Балда! Это все — пустяки! Отпуск! Увольнение! Тут не тем пахнет!»

Урал! В том месте, где мы его пересекали, горы похожи на покатые холмы, поросшие лесом. В долинах — пашни. Ничего похожего на то, что я привыкла называть горами. И почему-то запомнилась такая картина: возле полотна группа скал, и на самой высокой из них — козел на фоне заката. Большой, рогатый, бородатый, он гордо тряс своей бородой. С тех пор при слове «Урал» у меня перед глазами этот козел. Может быть, просто я ему завидовала. Ведь он свободен...

Взбираясь на перевал, поезд полз очень медленно, и так заманчиво выглядели леса, тянувшиеся до горизонта и подходившие к самой железнодорожной насыпи! Ночью был переполох. Мы долго стояли в лесу. Кто-то ходил. Щелкали-двери. Заходили и к нам. Пересчитывали. Говорили, что из одного вагона кто-то бежал, разобрав пол. Все население вагона было наказано за то, что не помешали побегу.

Я не помню, кто первый сказал, что где-то здесь — невидимая черта, отделяющая Европу от Азии. Мелькнуло, помнится: уж не сама ли Азия шагнула к нам, через Днестр почти год назад? И может, мы теперь всего-навсего возвращаем ей визит?

Сердце дрогнуло, когда мимо промелькнул простой каменный обелиск. Ту сторону, на которой стояло— «Европа» и расстояние до Москвы, я не успела разглядеть, зато долго смотрела вслед убегающему обелиску с надписью «Азия» и «расстояние 8000 км», а до чего, я не успела раз­глядеть. Поезд дугой обходил обелиск, и долго-долго глядела я ему вслед.

В Челябинске мы были ночью, и нас решили накормить, так как в Уфе ничего, кроме воды, не дали. Против обыкновения еду не принесли в вагон, а вызвали желающих пойти за баландой с конвоиром. Пошли я и Цуго, мелкий чиновник, взятый с семьей (жена и три девочки).

Пока мы ожидали, к нам подошел какой-то рабочий.

— Откуда эшелон? И кто вы? За что это вас?.. — Не успел закончить свой вопрос, как конвоир грубо его оттолкнул со словами: «Проходи! Не позволено!»

Рабочий зло плюнул, отошел па несколько шагов и громко крикнул:

— Недолго вам баб и детей с винтовкой гонять! Скоро самих в такие вагоны погрузят. Недолго ужо! — И он скрылся в темноте.

А между тем наш поезд продолжал свой путь. Однако чем дальше мы продвигались на восток, тем чаще останавливался наш эшелон на каком-нибудь полустанке, на запасном пути.

И долгие часы стояли. И ждали. Чего? Кого? Все реже, все хуже нас кормили. Иногда казалось, что о нас попросту забыли и сами не знают, зачем и куда везут.

Зато все чаще мимо нас проносились воинские эшелоны — теплушки с солдатами, платформы с военной техникой, укрытые брезентом, с часовыми.

И все это с песнями, под звуки гармонии мчалось навстречу нам.

На запад, на запад!..

Вторая декада июня 1941 года подходила к концу...

Один день мне особенно запомнился.

Было это где-то между Петропавловском и Омском. Жаркий июньский день. Кругом — бескрайняя равнина, усеянная мелкими озерцами и березовыми колками (перелесками). Жара ужасная, невыносимая. Не наша, бессарабская, сухая жара, а как в паровой бане — влажная, липкая.

Железная крыша вагона раскалилась, как духовка. Двери заперты. Два узких оконца выходят на юг, и кажется, что сквозь них в вагон льется не воздух, а что-то густое, удушающее.

Единственное облегчение - это лечь на пол и подышать в щели на полу. Воняет мочой и экскрементами, но все же воздух немного прохладней.

Мы по очереди ложимся к щели «подышать».

О еде никто не думает, хотя нас забыли накормить, но голод нас не мучает.

Зато жажда...

Боже мой! Это описать нелегко, это надо испытать...

А кругом вода. И каждое озеро усеяно темными точками.

Что это такое? Неужели...

Перевожу взгляд на озеро, подходящее к самой насыпи. И все становится ясным.

Я слыхала о том, что бегемоты жаркую часть дня проводят в воде, но чтобы коровы спасались в воде — этого я не знала. Тем не менее это коровы. Они входят в воду и погружаются так, что лишь ноздри из нее торчат. И иногда рога. Даже уши, уши, которые всякое животное бережет от воды, находятся под водой.

Нет, это не жара заставила их нырять! Я вспоминаю: бич Сибири — комары, мошка, разные мухи, овода (пауты) и пр., и пр., вполне оправдывающие образное имя собирательное - гнус.

Но в озере купались не одни коровы: наши конвоиры, кроме тех, разумеется, кто был на посту, резвились, как дельфины: голые тела, хохот, брызги...

А мы в духоте изнывали от жажды. Ведь можно же было хоть двери | приоткрыть? Кругом степь. Ведь никуда не денешься все равно.

А тут, рядом, в соседнем вагоне, женщина, та, что родила во Флорештах, высунувшись из окна (в их вагоне окна были, как в IV классе), обращается ко всем военным, что проходят мимо. Она твердит одно и то же: просит воду для ребенка.

В ее голосе отчаяние и вместе с тем покорность.

Еще и еще обращается она к часовому. Никакого внимания! Да это! и неудивительно: она говорит по-молдавски, и хотя указывает на ведро и на воду, но...

Хочу верить, что он просто не понимает.

Вот он поравнялся с нашим вагоном.

- Товарищ боец! - обращаюсь я к нему.—-Эта женщина родила в поезде. И вот пошла уже вторая неделя, а ребенок не купан, и пеленки нестираные. Распорядитесь, чтобы ей разрешили постирать тряпки, а то ребенок заживо гниет!

Никакого внимания. Будто и не слышит.

Дожидаюсь, когда начальник эшелона проходит вдоль поезда, и повторяю просьбу, заклинаю его во имя человечности не губить неповинного младенца.

- Это вас не касается! И не суйтесь со своими советами!

Кровь ударила мне в лицо, будто что-то сжало виски.

- Ребята! - крикнула я.— Поможем этой женщине и ее ребенку! Василика, Ионел, стойте у дверей, и как только я крикну «gаtа» (готово), нажмите, чтобы она открылась. А вы, Данилуца, держите меня за ноги, чтобы не вывалилась из окна, и тащите в вагон, как только, крикну «gаtа».

Затем, высунув голову из оконца, я сказала по-молдавски женщине; «Приготовь ведро, сейчас подам тебе воду».

Вооружившись поповским зонтиком, большим, полотняным, ручка крюком (попа забрали от нас во Флорештах, но зонтик его остался у попадьи), я нырнула в оконце. Оно было узким, и трудно было предположить, что в него можно пролезть, но я, к счастью, хорошо напрактиковалась дома, в окне коровника: нужно было только сунуть голову боком и одновременно — правую руку. Крючком поддела засов (днем он был просто наброшен на крюк) и сдернула его.

—Gаtа! — крикнула я.

Дверь скрипнула и поползла, постукивая колесиком.

Я выпрыгнула. Солнце ослепило меня, от вольного воздуха дух захватило. Прыжок — и я у соседнего вагона. Хватаю ведро.

В три прыжка я очутилась у воды, зачерпнула и, расплескивая воду, карабкаюсь вверх по насыпи.

Переполох. Голяки выскакивают из воды. Все мчатся ко мне. Но дудки! Я уже у вагона и подаю женщине ведро. Половину воды вылила себе в рукава, но, слава Богу, ведро уже в окне.

Со стороны паровоза мчится начальник эшелона и орет: «Товарищ Соколов! Отчего не стреляете?» — а конвоир, бегущий с другой стороны, в тон ему кричит: «А вы чего сами не стреляете, товарищ старший лейтенант?»

Я стою, скрестив руки. Не стоит возвращаться в свой вагон: зачем навлекать неприятности на товарищей.

С двух сторон меня схватили за руки и с проворством, достойным лучшего применения, надели наручники.

Так, не доезжая Омска, я впервые познакомилась с тем, что всегда считалось символом жандармского произвола, — наручниками.

А, собственно говоря, не являлась ли вся эта эпопея самым безобразным видом произвола?

Надев наручники, меня всунули в какой-то железный шкаф, с коленчатой вентиляционной трубой, находившейся в служебном вагоне.

— До прибытия на место будешь в карцере!

Ага! Значит, это и есть карцер? Что ж, неплохо. Темно. Но вентилируется неплохо. Даже приятно. Я знаю много песен. И в те годы голос у меня был неплохой. Вот я и стала распевать. Откровенно говоря, мои вечно вздыхающие товарищи по несчастью довольно-таки надоели, и я решила насладиться одиночеством.

Вот только наручники...

Чертовски неприятно, когда запястья прижаты вплотную одно к другому.

Я и золотой браслет, подаренный мне бабушкой, и тот никогда не носила... за его сходство с наручниками.

Часа через два, когда я уже дошла до украинских песен и старательно выводила:

Казал козак насыпаты высоку могылу

Казал козак посадыты в головах калыну,—

дверь открылась, и меня вывели пред светлые очи начальника эшелона:

— Ну что, Керсновская, будете и впредь проявлять неподчинение?

— Обязательно! Обещаю всегда помогать тем, над кем вы издеваетесь!

Наручники, однако, с меня сняли, и я вернулась в свой вагон.

Единственным результатом было то, что впоследствии на меня обращали сугубое внимание, и на остановках и пересадках я всегда слышала:

— Где Керсновская?

Как будто бы я была если и не пуп земли, то по меньшей мере пуп эшелона.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   19

Скачать, 674.13kb.
Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru
Разработка сайта — Веб студия Адаманов