Категории:

Е. А. Керсновская наскальная живопись

Поиск по сайту:


страница18/19
Дата02.04.2012
Размер4.02 Mb.
ТипДокументы
День рождения
Подобный материал:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19
^

День рождения


24-е декабря, мой день рождения. Не забуду я этого дня... Я работала сучкорубом с Петром Чеховым и Афанасьевым. На моей обязанности было обрубить со всех сторон «заподлицо» (без задоринки) все сучья, ошкуривать пни и сжигать все остатки — сучья, вершины, хвою, чурки, а то и целые неделовые лесины. Ветви мокрые, на морозе не горят: шипят, извиваются. Лучше бы — на большом костре, но... как притащить тяжелые вершины, чурки? Кругом бурелом, корни, ямы от вывороченных корней, не вывезенный лес... Я спешу от костра к костру, спотыкаюсь, падаю... 9 костров горят в разных концах лесосеки.

Все давно ушли. Но я не справилась со своей работой, я осталась... Я справлюсь! Я не сдамся!

Я вся в поту. Рубашка, мокрая от пота, дымится.

Скорей, скорей! Ведь сегодня день твоего рождения... Ты помнишь, как это было тогда, когда ты жила дома? Папа, мама, да и вообще все тебя поздравляли. Царила такая теплая, счастливая атмосфера!

Как это могло быть? Ведь и в те годы, где-то — может быть, именно здесь — люди страдали, надрывались, голодали, теряли последние силы... А мы всего этого не знали, не подозревали и... никогда бы не поверили, что это все возможно.

Костры горят. Я, спотыкаясь и падая, ношусь от одного костра к другому. Вот месяц спускается к верхушкам леса. О! Я справлюсь, я кончу, ведь сегодня день моего рождения. Скорее, скорее! Соберись с силами.

Перед глазами все плывет, ноги подгибаются. Я голодна до обморока, устала до смерти. Не могу... Я хватаюсь за голову и с глухим стоном падаю в снег...

Месяц заходит. В лесу совсем темно. Костры погасли. Я никогда не справлюсь. Я побеждена... Я подбираю шапку, одеваюсь, захватываю инструмент. Полночь. До барака 7 километров... Я едва плетусь.

И потянулись долгие дни, исполненные тоски и чувства обреченности. Я не сдамся. Я буду бороться до конца, но чувствую, что конец близко.

Фактически это была уже не жизнь, а агония. Но можно сказать, не все же ссыльные из Бессарабии были обречены? Разумеется, не все, но все же многие, а из числа тех, кто попал на свою беду к Хохрину, — даже очень многие. И все же у них по сравнению со мной было больше шансов. В момент, когда их забирали из дому, они захватили с собой все, что у них было ценного, — деньги, драгоценности, вещи. Имея деньги (кроме тех, что не всегда за работу нам выплачивали), не было риска 2— 3 дня работать натощак, причем невыкупленная пайка не возвращалась; имея вещи, можно было выменять у местного населения кое-что — мясо (скот убивали с осени и мясо держали подвешенным на чердаке), капусту (хоть зеленый лист), картошку (величиной с орех), рыбу, грибы; имея ценности... Ну, тут уж нетрудно догадаться, что можно было купить покровительство начальства.

У меня в день, когда нас ссылали, было 6 р. денег... Вещи — только те, что нужны рабочему, притом летом. Даже хорошие хромовые сапоги я не взяла! После, мол, напишу и мне пришлют! Мне и в голову не могло прийти, что нас бросят, как щенят в воду: «плывите, если сможете, а нет — тоните». Но была у меня одна ценная вещь. Для меня вдвойне ценная и бесконечно дорогая: папины часы. Их я отдала в чистку и таким образом, они не были у меня отняты, когда меня выгнали из дому. Эти часы папа получил в подарок, когда ему было 14 лет... и это был последний подарок от его отца, который через несколько месяцев умер; и эти часы были в кармане у папы, когда он умер: они продолжали тикать, когда папино сердце замолкло.

Хорошие были часы — на анкерном ходу, с 36 рубинами. На черном циферблате золотые римские цифры и 4 маленьких циферблата: кроме секунд, они показывали месяцы, дни, числа и фазы луны.

Все знали про эти часы. Мне и в голову не приходило их скрывать! И очень они понравились Хохрину.

Бывало, не платят мне причитающиеся деньги. Обращаюсь в контору: «мне не на что свою пайку купить!»

— У вас есть часы. Продайте их!

Протестую ли я из-за того, что в который раз мне не дают доработать 40 норм. И опять:

— У вас есть часы. Продайте их! Это ли не вымогательство?!

— Умирать буду, разобью их и велю в гроб положить, — отрезала я. Пусть все это ни к чему: хоронили бы меня все равно без гроба. И все равно отобрали бы у меня часы.

Но, разумеется, часы эти было не главное. В сопроводительном документе на меня указывали как на опасную личность, и — а это главное — я никогда не скрывала своего возмущения при виде несправедливости. Но что хуже всего — вступала в спор с Хохриным, когда его распоряжения были нелепы, жестоки или глупы...


Борьба с Хохриным. Сорок мешков крупы. Симулянт. Собрание в темноте

Это целая эпопея. Теперь всего и не вспомню! Куда там: ведь я чуть не ежедневно пыталась плетью перешибить обух...

Любил Хохрин проводить собрания.

Сгонит бывало смертельно усталых, голодных лесорубов в клуб и...

Начинает всегда с одного и того же: «Фашистов мы унистожим! (именно не уничтожим, а унистожим). А для этого необходимо». — И тут же преподносит или увеличение нормы, графика или обязательства, или урезку оплаты труда в пользу армии, или еще что-нибудь — например, повышение качества древесины.

Кончит и обведет всех своими трупными глазами. Просто удивительно, до чего жуткие были эти глаза! — мутные, как у снулой рыбы или трех-, четырехдневного трупа. К тому же маленькие и неподвижные.

Все молчат. Кто осмелится спорить?

Нет! Как перед Богом, положа руку на сердце, скажу: ни разу, ни одного-единственного раза я не смолчала...

Норма! Кто дал вам право повысить норму? Она установлена государством. Для нашего же северного района она и так велика: световой день короток; мы и так нарушаем правила техники безопасности, работая в темноте! Представители профсоюза обязаны на месте установить размер нормы и ее оплаты. А «обязательства» должны принимать рабочие добровольно. А его берете вы! И обсуждать не разрешаете!

Официально у нас восьмичасовой рабочий день, но мы работаем по 12 часов... И притом без выходных. Мы понимаем: сейчас война, и наш трудовой фронт тоже фронт. Но допустимо ли урезать и без того смехотворный заработок?

Вы говорите: «повысим качество древесины»... Но как? Нужно ли для того, чтобы Вы получили еще раз 40 000 рублей премии, сжечь еще больше дровянника, чтобы оставшийся лес прошел более высоким сортом? Целесообразно ли превращать в дым лес, народное богатство? И не преступно ли таким путем еще урезать заработок людей?!

Можно себе представить жгучую ненависть всесильного «владыки жизни нашей», который не мог заставить замолчать строптивую букашку, какой, по существу, была я?

Днем я не бывала в Суйге. Но как-то сопровождала одного паренька — Бориса, которого зашибло лесиной. Сдав его «медсестре» Оле Поповой (я не случайно ставлю слово «медсестра» в кавычки, так как медсестрой назначали не по медицинскому образованию, а... по блату). Я решила зайти в магазин и получить свою пайку, что избавило бы меня от стояния в очереди вечером—иногда часов до одиннадцати.

Дверь была приоткрыта, и я вошла незамеченной. У прилавка стояла жена Хохрина, Валентина Николаевна, складывая в корзину покупки. «Еще для Лидочки 1 килограмм манной крупы, и еще для Лидочки 1 килограмм пшена, и еще для Лидочки...» Тут продавец Николай Щукин заметил меня и закричал: «Магазин не работает! Закройте дверь!»

Несколько слов о Лидочке.

Это крупная, раскормленная девочка двенадцати лет, хотя на вид ей можно было дать все четырнадцать. Девочки ее возраста в Суйге работали в лесу, и без поблажек. Но то были дети ссыльных, а Лидочка...

В каждом ребенке есть что-то детское, приятное; но в Лидочке, несмотря на ее возраст, было что-то отталкивающее — жадное и угрюмое.

Характерная подробность: однажды, получая зарплату, я зачем-то зашла в заднюю комнату при конторе. Там на полу сидела девочка и перед ней были расставлены куклы и прочие игрушки. Непроизвольно я остановилась... Так давно я не видела детей с игрушками. Ведь местные дети тяжелым трудом зарабатывают свой голодный паек...

Девочка взглянула на меня исподлобья и затем, наклонившись над игрушками, сгребла их и заслонила от меня.

В этом волчьем взгляде было столько ненависти и жадности, что я сразу догадалась — это дочь Хохрина.

И вот опять собрание.

После традиционного заявления о том, что фашизм будет «унистожен», Хохрин объявил:

— Наш рабочий коллектив решил помочь нашей доблестной армии; я наложил бронь на 40 мешков пшена, которое будет отправлено в действующую армию. Решение принято единогласно...

— Нет, не принято! — вырвалось у меня.

Я слишком изматывалась на работе, чтобы иметь силы общаться с местным населением, бывать в их домах. Но в тех редких случаях, когда я заходила в дома, где были дети, то, что я видела, приводило меня в ужас...

Неверно утверждение, что дети — всегда дети. Дети, которых я встречала в Суйге, не имели детства. Вот пример: Ядвига, полька (фамилию я позабыла). В первую мировую войну она — молодая солдатка — была эвакуирована при наступлении немцев на восток и жила где-то возле Чернигова. Муж вернулся из плена в Польшу. В 1927 году полякам объявили, что они могут вернуться на родину. Радости ее не было предела. Она списалась с мужем, заполнила все анкеты, выполнила необходимые формальности и с нетерпением ждала. И — дождалась; ее повезли... Не сразу она поняла, куда... Не на родину ее везли, а в Сибирь. Навсегда.

Трудно поверить в страдания, через которые она прошла! Но среди ссыльных она нашла себе мужа: горе плюс горе — получилась семья.

Одним словом, она выжила. Больше того: раз за разом родила восьмерых девочек. Было нелегко, но жизнь наладилась.

Наступил 1937 год. Люди дрожали, слыша шум мотора «Черного ворона». И дрожали не напрасно: второго мужа забрали. Тоже навсегда.

Ядвига надрывалась на работе. Иногда и старшие две девочки — двенадцати и тринадцати лет — тоже работали, но летом. Зимой у них не было одежды, да о малышах надо было заботиться — раздобывать топливо, топить печь, стирать, штопать...

Восьмеро детей иждивенцев получали по 150 грамм хлеба. А права на баланду не имели. В столовой давали лишь одну порцию на рабочего.

Получала Ядвига черпак ржаной затирухи, горсть соли, ведро кипятку... и все девятеро «обедали».

Однажды случайно я зашла к Яше Начивкину, нашему возчику.

Работал он старательно, но явно через силу. Одутловатое лицо, мешки под глазами, дрожащие руки... Жена его редко выходила на работу: «болеет» — говорил Яша.

И вот я зашла в его лачугу... и отшатнулась. Поперек широкой кровати лежало шестеро детей. Детей?! Да можно ли назвать детьми этих шестерых, воскового цвета, опухших старичков?! Лица без выражения, погасшие глаза... И рядом, тупо глядя на них,— мать.

Что может быть ужасней?!

Чаще всего я встречалась с Валей Яременко — нам было по пути, заходила я к ней и домой по ее просьбе: она была в отчаянии от того, что у сына — Борьки — кровавый понос. Но разве поможешь советом, когда единственным рабочим в семье была сама Валя, а содержать надо было старуху-свекровь и двух детей? Меньшой девочке, тоже Вале, не было еще 5 месяцев, и мать кормила ее грудью. Но когда ее перебросили на лесосеку на Ледиге, то ей пришлось ходить за 7 километров... Кормила она ее лишь ночью. Да и какое уж там молоко при непосильной работе, на морозе — да еще если своей пайкой нужно поделиться с тремя голодными ртами.

Муж ее работал неподалеку — в 18 верстах, но тоже без выходных, так что они всю зиму не виделись. Изредка с оказией он присылал ей немного денег, но, правду говоря, и с деньгами в Суйге нечего было купить: в магазине были бюсты Толстого, Горького и какие-то бутылочки с вычурными украшениями, а у жителей... Что купишь у жителей, которые сами живут впроголодь и знают: ослаб — значит, умрешь.

От старухи свекрови я услышала рассказ, которому бы никогда прежде не поверила бы!

Они с мужем и тремя детьми были из числа первых раскулаченных, сосланных откуда-то из-под Воронежа в начале тридцатых годов.

Завезли их в верховья реки Кеть, притока Оби, и стали, они там рыть Кеть-Енисейский канал.

Строительные работы велись самым примитивным способом, вручную; жили в наскоро построенных землянках-бараках. По первости кормили: давали по килограмму хлеба и «приварок».

Но вот пришло время, и по производственным изысканиям оказалось, что Енисей значительно выше Кети и вообще вся местность между Енисеем и Обью имеет наклон на запад, надо было строить систему шлюзов.

Шлюзов строить не стали, работы прекратили.., а о рабочих и их семьях просто забыли...

Когда несчастные поняли, в чем дело, на них напал ужас.

И — начался «исход».

Захватив свой скарб и детей, люди устремились через топи и непроходимые дебри на юг.

Но сибирская тайга не Украина. Была уже осень, а зима шагает по Сибири широкими шагами.

Сперва беглецы побросали вещи. То есть поначалу они их не бросали, а вешали на ветви деревьев—«опосля прийдем». Ослабли они скоро: ведь питались лишь ягодой и орехами (грибы уже померзли). Скоро стали умирать дети. Сперва те, что шли пешком, лет пяти-шести; затем ма­лыши, которых несли на руках родители; затем умирали мужики и под конец подростки и женщины.

Все же кое-кто уцелел: это были те «счастливцы», которые вышли в Харск и Муйгу. Валя с ее свекровью были из их числа.

Жутко становилось, когда старуха (собственно говоря, она не была старой, но горе не красит) рассказывала:

— Когда умерла Ксаня, мы ее похоронили. Я плакала, убивалась, как Савва умер — присыпали его немного листьями. Горько было, но... слез не было. Муж умер — лишь лицо платком закрыла, а сама подумала: теперь уж мой черед... Как-то Ваня сам останется? Жутко парнишке одному в лесу помирать! Вот и Валя так к нам прибилась: осиротела, куда ей одной?! А тут вдруг падь (западню) нашли, а в ней рябчик. Это нас и спасло: сварили похлебку, шалаш сложили и 2 дня в нем лежали, пока пришел охотник к своей пади. Он нас до Суйги и довел...

Подросли Ваня с Валей, поженились, дети народились... и опять голодная смерть детям в глаза глядит! И не в тайге, не в глуши, не в бегах, а у себя дома.

Об этих ребятах я и подумала тогда, когда на собрании встала и заявила: — нет, не принимаем! — и, не дожидаясь, взошла, почти вбежала на помост к трибуне.

Никогда до этого случая я не говорила с таким жаром и никогда после не была так уверена, что поступаю так, как надо, как обязана говорить.

Вот главная идея моего выступления.

— Отослать 40 мешков крупы, доставленных с таким трудом сюда, в непроходимые болота, отослать их в армию нелегко: здесь они крайне необходимы, и раз теперь, то есть в нынешнем году, судоходство по Оби, а тем более по ее притокам прекращено из-за нехватки горючего, то пока транспорт не наладился (а это случится не раньше, чем освободят наши топливные бассейны), сюда никакие продукты завозиться не будут.

А это значит, наши лесосеки прекратят поставку леса, который так теперь нужен! Пусть вас не трогает голод и смерть здешних рабочих, но вы должны понять, что наш кумуляторный шпон более необходим армии, чем несколько мешков крупы!

Мы работаем для армии: мы сами та же армия, трудовая армия, и, уничтожая ее, вы способствуете уменьшению обороноспособности армии.

Но, допустим, что мы, рабочие, можем еще подтянуть пояса потуже и урезать себе паек. Но есть другое: безобразное, преступное, жестокое. Это неизбежная голодная смерть детей, чьи родители работают на ваших лесозаготовках.

(Здесь я привела те случаи, о которых упомянуто выше.) Пусть мы будем еще более голодны, но пусть эти сорок мешков из здешней базы распределят по всем вашим точкам, где есть дети, и пусть эти дети получат хоть по 100 грамм крупы ежедневно. Это, и только это может их спасти от неминуемой гибели!

— Правильно! Верно! Пусть дети получат крупу! — как одной грудью прошептал (до чего был силен страх) весь зал.

— Керсновская! То, что вы говорите, — преступление! Вы агитируете против Красной Армии. Это саботаж! — завопил Хохрин.

— Как? Дать 100 грамм крупы умирающему ребенку - преступление? Сегодня я видела, как ваша жена в магазине покупала без ограничения всякие крупы «для Лидочки» — не считая того, что она из пекарни носит муку наволочками. Это не преступление? Да неужели вы не замечаете, что когда ваша корова и бык, возвращаясь с водопоя, испражняются, то в их говне непереваренный овес — тот овес, который предназначается для нашего супа, а в супе крупинка за крупинкой гонится с дубинкой— и это не преступление?!

— Вы ответите за вашу провокацию, — зашипел Хохрин. — Собрание закрыто. Расходитесь!

Да, за это выступление я расплатилась сполна... Уж и написал он турусы на колесах в очередном доносе! Я, оказывается, препятствовала энтузиастам, желавшим помочь Красной Армии, и призывала к саботажу.

Работать приходилось с невероятным напряжением. Мало того, что нас хлестали рублем, но и предъявляли все новые и новые требования (например, бревно выбраковывалось и не подлежало оплате, если хоть один сучок можно было нащупать рукой: он должен был быть срублен «заподлицо» — как отполированный; ох, уж эти мне сучки)! Над нами постоянно висела угроза суда по обвинению в саботаже по ст. 58 14 УК, если в течение рабочего дня ты почему-либо 20 минут не работал... Хохрин с часами в руках прятался за стволами деревьев и засекал время. Подкрадываться и выслеживать он умел! Его присутствие ощущалось, даже когда его не было, и это доводило людей до истерики. К вечеру мы все теряли контроль над собой: руки и ноги дрожали, зубы стучали, и перед глазами плыло.

Запомнился мне такой казус.

Как я уже говорила, мы работали втроем: я подготовляла дерево — отгребала лопатой снег, обрубала поросль; затем Петро Чохин лучковой пилой валил хлыст. Вслед затем Афанасьев раскряжевывал его: отмерял с точностью до 2 см и распиливал, стараясь дать как можно больше высших сортов. Затем опять я обрубала заподлицо сучья, переворачивая бревна, сжигала ветви, сучья, вершины и ошкуривала пни. Тогда приходил бракеровщик, обмеривал кубатуру и длину бревна, его сорт и определял, не допустили ли раскряжевщики обмера и не пустили ли его низшим сортом? За каждую ошибку — штраф, а за обмер больше 2 см — суд по обвинению опять же в саботаже по ст. 58 14 У. К...

Собственно говоря, моя работа была самая каторжная: нужно было всюду поспеть и все успеть, и оплачивалась она до смешного низко, но у Афанасьева дело обстояло еще хуже.

Помню, как он, ломая руки, опустился на пень.

— Фрося, — сквозь слезы взмолился он, — я не могу! Пересчитай ты эти проклятые сантиметры! Три месяца тому назад Сима родила мне девочку... Хоть бы до весны дотянуть — сходить в Каригод посмотреть на своего ребенка. А так засудят, в тюрьму угонят, и не увижу ее... О Боже, Боже, пожалей мое дите...

Когда меня судили, то среди доносов был донос, написанный Афанасьевым, в котором он указывал, что я не одобряла распоряжения начальства, то есть Хохрина. Очной ставки не было: к тому времени Афанасьев был уже в тюрьме. А вот успел ли он повидать свою дочку — не знаю.

Разумеется, при таких условиях работы травматизм был высок. И можно удивляться, что он не был еще выше... Должно быть, оттого, что очень уж сжились местные лесорубы с тайгой.

С колхозниками, отбывающими трудгожповинность, дело обстояло хуже, хотя, казалось бы, должно было быть наоборот: сравнительно сытые, на своих харчах, никто их не подгонял, они должны были «выполнить урок» и уехать домой.

При мне была убита одна девушка. Многие ей завидовали — смерть была легкая: сосновый сук сантиметров 8 в диаметре прошел насквозь грудь и пригвоздил ее к земле сантиметров на 40 в мерзлый грунт. Тут уж ничего не поделаешь: со смертью спорить не приходится, и помочь бедняге было уже невозможно... В другом случае было по-иному: одного крепкого, как бык, зашибло пачкой (пачка — это охапка сучьев с падающего дерева, застрявшая на вершине соседнего дерева). Череп не рассекло, так как шапка-ушанка была очень плотной, но теменную кость вдавило в череп, и человек был долго без сознания. Очнулся он минут через 35 — 40, но долго ни на что не реагировал. Затем — судороги, рвота и опять обморок. А затем... Нет. Этому поверить трудно, однако это было именно так: Хохрин приказал ему работать... Это когда при любом сотрясении мозга, даже незначительном, даже если сознание потеряно на какую-нибудь минуту, прежде всего — покой.

«Солдаты на фронте... Фашизм унистожим» и т. д. — завел Хохрин.

Ну, человек подчинился, перемог боль и стал работать...

Домой его привели, поддерживая под мышки.

Медсестре Оле Поповой Хохрин приказал освобождения не давать.

И началось!

День-два ему еще не было так плохо, хотя все время мучила рвота; затем боли начали усиливаться, сознание уже не возвращалось. Сперва он молча поскрипывал зубами, затем стал стонать, а там бормотать и под конец кричать.

Возвращаясь с работы в колхозный барак, где я жила, я уже издали слышала: «Головушка, за что? За что? Головушка...» — монотонно и непрерывно.

Немного он успокаивался, когда я клала на голову холод.

И вот, сама чуть живая от усталости, я ночью возилась с больным: меняла и ополаскивала «пеленки» (он мочился непроизвольно), поила и меняла компресс. Для меня это тоже было необходимо. Нельзя же быть безучастным к страданию!

Тут у меня опять произошла крупная «коллизия с Хохриным».

Прихожу я однажды с работы. Ох, отдохнуть бы поскорее! Вот сейчас обмою больного, положу холод на голову — он немного притихнет, и тогда спать, спать...

Но что это? В бараке темно. В темноте мечется больной: «Головушка! О Господи, за что, головушка...» Топчутся люди, наталкиваясь друг на друга.

— В чем дело? Почему темно? Где лампа?

— Лампу Хохрин велел отнести в клуб: он проводит собрание...

— Так ведь в клубе есть лампа?

— Клубную лампу Валентина Николаевна (жена Хохрина) забрала: у ее лампы стекло лопнуло...

— Ах, так!

И вихрем помчалась в клуб. Куда усталость делась? Мгновение задержалась на пороге. Ровно на столько, чтобы услышать, что «...мы унистожим фашизм». Затем твердым шагом к трибуне.

— Дмитрий Алексеевич! Нам нужна лампа! У нас тяжелобольной... Немигающие глаза уставились на меня. «Глаза трупа», — опять подумала я и даже вздрогнула... от отвращения.

— Ваш больной — симулянт, — проскрипел он в ответ, — он просто не хочет работать.

— Этот симулянт умирает! И умирает оттого, что вынужден был работать с сотрясением мозга! Если бы тогда его не заставили работать, если б ему отдышаться, не пришлось бы ему теперь лечь в могилу. А лампу велите принести из вашего дома. У вас их две.

Я взяла лампу и, не потушив ее, пошла к выходу, «...сорвала важное производственное совещание, оставив зал в темноте..,»— значилось в очередном доносе Хохрина.


Мейер Барзак. «Семейное счастье». Выступление Васи Пушкарского. Стахановец

Здесь я решила описывать лишь то, что пережила сама или видела своими глазами и в редких случаях — слышала от очевидцев, не заинтересованных во лжи. Поэтому упомяну лишь вскользь, что Зейлик Мальчик (которому в столовой выбили глаз... ногой, так как кто-то вскочил на плечи людей, пробираясь к раздатчику, и угодил ему в глаз носком сапога) куда-то исчез, и, говорят, его нашли километрах в 18 — 20 повесившегося. Исчез также рыженький Дрейман: пошел рыбачить и не вернулся. Утопился или просто утонул? А может, сбежал или замерз? А вот «средневековую» сцену, когда Барзак валялся в ногах у Хохрина, целовал его сапоги и рвал на себе волосы, умоляя того, чтобы тот «сменил гнев на милость» и вновь велел его вписать в «список тех, кто получает хлеб», — это я видела сама.

Уму непостижимо! В XX веке!

Как я уже говорила, Барзака взяли со всей семьей и, хотя он (в прошлом владелец обувного магазина) привез с собой чемодан модельной обуви, но... Кто, кроме Хохрина, мог купить такую обувь? А зачем Хохрину было ее покупать, когда он знал, что и так ее получит?

Наверное, кроме ботинок, привез Барзак и деньги... Но прокормить старуху мать (он ее очень трогательно любил, хотя все утверждали, что у нее... хвост), рыхлую и всегда больную жену, двух малолетних детей и устроить на работу в кузницу четырнадцатилетнего Леву, да и самому устроиться возчиком — на это нужны деньги и деньги.

Возчиком работать было, безусловно, легче, чем лесорубом; кроме того, можно было привезти на коне топливо, а не тащить на горбе хворост и сучья... Но... Погрузить лесину на санки, закинуть конец на подсанок и все увязать цепью на морозе — это требовало сноровки.

А откуда бы у толстого, плешивого, с дряблой мускулатурой торговца модельной обувью ее взять? Там, где надо было действовать стягом (рычагом), он пытался катить вручную. В пути бревно срывалось, и надо было начинать все сначала. А отсюда невыполнение нормы. Систематическое невыполнение нормы влекло за собой... смертный приговор... — иначе не назовешь исключение из списка получающих хлеб.

«Царь голод»... и полномочный министр его — Хохрин.

В начале войны ссыльные не могли быть призваны в армию. Я подразумеваю старшее поколение. В первые месяцы войны молодое поколение — те, кому было 18 —19 лет, были «восстановлены в правах», то есть, продолжая оставаться ссыльными, они получили право «умирать а родину», вернее за Сталина, загнавшего их с родителями в Нарымские болота. Старших же стали брать в трудармию — куда-то в Томск на лесную биржу, где им приходилось также не очень сладко.

С женою одного из этих трудармейцев, Нюрой, я нередко разговаривала. Вернее, говорила она — ей просто надо было кому-нибудь излить свое горе. Помочь я ей ничем не могла, но, очевидно, в том, что я ее терпеливо и с сочувствием выслушала, было для нее какое-то утешение.

Но вот однажды я встретила ее, идя в столовую. Меня поразило радостное выражение ее лица.

  • Фрося, — крикнула она мне вдогонку (в столовую все направлялись бегом, памятуя, что «...Farde venientibus — ossa» —поздно пришедшим достаются кости),. — На обратном пути зайди на минутку. У меня радость!

  • «Должно быть, отпустят домой», — подумала я,

И вот я у Нюры. Вся семья в радостном возбуждении; Нюра так и сияет.

— Ты знаешь, мне с оказией принесли от мужа письмо. Вот оно, видишь? Вася пишет, что он женился!..

Я чуть не скатилась от удивления под стол. «Бедная, она, должно быть, рехнулась».

— Так это... и есть твоя радостная весть?!

— Ага, ага! Да ты пойми: он женился; у нее — муж на фронте, своя изба, огород, так что картошка своя. И корова дойная. Сейчас молока мало, но на Пасху отелится...

— Постой, постой, — прервала я ее, — чего же ты радуешься?

— Как чего?! Да ведь он сыт! И мне не надо ему посылок снаряжать... Ведь у меня шестеро! И все мал мала меньше! Я детям даже их 150 граммов не давала: все на сухари сушила. И картошку сушила. И творог, как крупу, сушила. И мясо в печи высушивала. Все от себя и от детей отрывала, чтобы он там не замерз (т. е. не умер по-сибирски). А теперь он жив будет и даже сыт. И я смогу кормить детей...

Я совсем обалдела, ее резоны как-то не доходили.

— Но... А если он не вернется из Томска?

— Как не вернется? Чай он ребятам отец? Да и после войны той-то мужик воротится к жене, а он ко мне.

— А если ее мужа убьют? Не останется он у вдовы? Она на мгновение призадумалась. Но потом махнула рукой и сказала:

— Там видно будет! Главное, он сыт. И я могу не отрывать от детей последнее... Пусть мы и не очень сыты, но все же не замрем...

Я шла домой в раздумье: в чем же счастье? Пожалуй, как мать она права. А женщина — это и есть прежде всего мать...

Мои силы с каждым днем таяли. И все же, если сравнить с остальными моими земляками, то, пожалуй, я держалась куда лучше их. Они почти все совсем сдали. Хохрин не мог не видеть, что это уже не рабочая сила, но он не допускал и мысли о том, что для того, чтобы из них выжать какой-либо прок, их надо подкормить.

Нет! Он не был хозяином! Достаточно было посмотреть на лошадей... Возчики, перевыполнившие норму, получили право покупать пирожок со свеклой или с брусникой.

И этими пирожками угробили лошадей.

Жутко было смотреть, как озверелые от голода возчики избивали выбившихся из сил лошадей. Упавшая лошадь только вздрагивала от сыпавшихся на нее ударов, возчик выл от отчаяния, видя, что пирога ему не видать.

А лошади были замечательные. Сибирские лошади вообще крепыши.

С людьми поступали так же неумело (о гуманности я вообще не говорю): обычные «стимуляторы» — голод и страх — действовали (по крайней мере на бессарабцев) как кнут на упавшую от усталости лошадь...

Тогда Хохрин решил увеличить порцию... «собраний».

Нас стали еще чаще сгонять в клуб, и каждого в отдельности он пилил за недостаточное рвение к труду.

Среди лесорубов лучше всех справлялся с работой Вася Пушкарский— местный, притом вольный. Вот по нему-то Хохрин и предлагал равняться.

Пушкарский как «стахановец» получал огромные преимущества: он получал хлеб и суп вне очереди, имел право покупать две и даже три порции супа и второе блюдо — что-нибудь мясное (из конины). Хохрин был уверен в том, что Пушкарский достаточно подготовлен, чтобы преданно вторить ему, Хохрину.

Этим объясняется то, что он предложил Пушкарскому выступить с трибуны.

Пушкарский замялся:

— Дмитрий Алексеевич! Я не умею... Да и сказать нечего...

— Иди, иди, Пушкарский! Поделись своим опытом. Пусть и они знают, чего можно достичь!

— Дмитрий Алексеевич! Ну, право же, я им не могу посоветовать. Они ведь сами охотно...

— А я говорю: ты можешь и должен поделиться своим опытом! Не рассуждай, а расскажи!

Пушкарский очень неохотно поплелся к трибуне. Минуту стоял он, растерянный и удрученный. Но затем вдруг встряхнулся и заговорил:

— Вы хотите знать, почему я выполняю норму, а они нет? Так вот. Осенью я заколол быка. У меня есть мясо. Я иду на работу сытый и беру кусок мяса с собой. У меня нет детей: нет и стариков дома. Жена работает со мной, и мы сыты... И все же вечером, кончая работать, я едва на ногах стою. Шатает меня, ровно ветром, — аж руками за деревья хватаюсь...

Тут он махнул рукой и сошел с трибуны.

В зале царило гробовое молчание.

Больше стахановцем он не был.

Стахановцем назначили (именно назначили) Тимошенко.

Вася Тимошенко — крепыш лет 18—19, пышущий здоровьем. Маленький череп, большое лунообразное лицо с оттопыренными ушами. Пожалуй, добродушен, безусловно, глуп.

Оказался он самым подходящим для Хохрина экземпляром: поняв, какими он будет пользоваться привилегиями, он сразу уверовал в то, что он и есть пуп земли. Для него — отдельный стол в столовке; на столе — вымпел, за спиной на стене крупная надпись: «Стахановец». Он может покупать столько порций, сколько захочет, и, кроме того, в магазине ему продают в банках тушеную свинину и бобы в сале.

Ну, до чего же стало отвратительно на него глядеть! Ходит вразвалку, на роже, лоснящейся от жира, ухмылочка.

Словом, олицетворение того, что называется «торжествующий хам».

В столовую приходил с ведерком: получит 8 порций супа с ржаными галушками, сольет жижу в ведро, распечатает банку мяса и чавкает, развалясь за своим «личным» столом, вытянув ноги.

Мы, рабочие, старались держаться подальше, чтобы не чувствовать всю унизительность нашего состояния. Но кое-кто из числа моих земляков околачивался там в надежде на рыбьи или любые иные объедки.

Помню, как к нему подошел Александров — некогда зажиточный «редзеш» (крестьянин) из Стойкан, и умолял дать ему хоть немного жижи из ведра. Александров, еще недавно упитанный, круглолицый паренек тоже лет восемнадцати, теперь был страшен: худой, растрепанный, зарос­ший, грязный, сгорбленный, с лихорадочно-блестящими глазами.

— Очень ты мне нужен! — посмотрел на него свысока Тимошенко.— Я эту жижу теленку отдам!

Мне вспомнилась Ядвига, которая порцию супа тоже лила в ведро... чтобы, разбавив водой, накормить своих восемь дочерей.

1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Скачать, 674.13kb.
Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru
Разработка сайта — Веб студия Адаманов