Категории:

Е. А. Керсновская наскальная живопись

Поиск по сайту:


страница2/19
Дата02.04.2012
Размер4.02 Mb.
ТипДокументы
Я получаю свою долю наследства.
Подобный материал:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

^ Я получаю свою долю наследства.

На следующий день после расправы с нами я пошла в горисполком. Нет. Я не собиралась «заявить протест». Протестовать можно, если есть хоть какая-нибудь законность. Еще меньше того я собиралась о чем-либо просить.

Я рассуждала примерно так:

«В настоящую минуту никто не может попрекнуть меня моим «богатством»: беднее меня нет никого — кроме ситцевой рубахи и парусиновых штанов у меня нет ничего — ни шапки, ни башмаков, ни куртки, чтобы ночью укрыться, ни деревянной ложки. Наплевать! У меня есть руки, и работать я умею, но для начала надо мне хоть самые необходимые рабочие инструменты. Не голыми же руками работать! Мое имущество должно быть разделено между бедняками. Я — один из них. И требую свою долю!»

Это заявила я, войдя в кабинет бывшей городской управы, ныне — горсовета.

Мягкий ковер — на всю комнату. Диван. Кресла. Массивный письменный стол. В помещении темновато: на окнах — портьеры, а за окнами — проливной дождь. С меня вода льет, как с утопленника. Босые ноги измазаны глиной.

Передо мной сидят трое. Один из них — тот, что слева, в кресле, Терешенко Семен Трофимович — тот, что вчера выгонял нас из дому.

— С вами поступили правильно. Вы — эксплуататор, и все, чем вы владели, вам так же не принадлежит, как и это кресло.

— Допустим. Но это кресло вряд ли принадлежит вам, хоть вы на нем сидите... и не догадываетесь предложить сесть мне.

Кажется, не в бровь, а в глаз. Переглянулись. Я сажусь и продолжаю:

— Итак, я пришла за своей долей.

— А на какую «долю» вы претендуете?

— Косу, вилы, сапу, лопату, садовничьи ножницы и опрыскиватель. Этого мне достаточно для любой сезонной работы.

— Ну! Для одного — этого слишком много!

— Я — не одна. Со мною мать.

— А мать пусть сама — тяп-тяп — поработает.— И, с насмешкой, он показывает, как надо, сгорбившись, работать.

— Матери 64 года. Свою мать вы можете, разумеется, пинком за двери вытолкать, а я — не скотина, которая не знает, что о старой матери нужно заботиться.

Вступает в разговор тот, кто сидит справа, невысокого роста, чернявый.

— Для нас паразит — хуже скота. Вот я — шахтер; этот — рабочий, а это — крестьянин...

Встаю. Подхожу к нему, беру его за руку и переворачиваю ее ладонью вверх. Пухлая, мягкая рука. Кладу свою: жесткая ладонь, покрытая мозолистой кожей, с твердыми «четырехгранными» мозолями.

— Не знаю, какие руки у шахтеров, а такие, как ваши, я видела! У архиерея: купчихам их целовать дают...

Тот, что сидит в центре, пишет короткую записку.

— Вот! По этой записке вам дадут что надо. Читаю: сапа, лопата, коса, садовые ножницы.

— Маловато. Но, учитывая вашу бедность, и этого для начала хватит! Остальное мои «не шахтерские» руки как-нибудь и сами заработают.

Не знала — не гадала я, что именно мои «шахтерские» руки заработают все, что надо не только для меня, но и для моей старушки!


И вот еще раз — в последний раз! — переступила я порог своего дома... Нет, этот дом уже не был моим. Не потому, что его захватили чужие люди, а потому, что своим бездумьем они испакостили то, что было скромным, даже бедным, но таким милым, родным гнездом, в котором я росла и мужала, в котором думала и мечтала, в котором так дружно и просто, в любви и взаимном уважении, жили мои родственники; в этом доме подошла к ним старость — не грустная и одинокая, а спокойная, и, хоть печальная, такая как бывает печален теплый осенний день, когда уже поредевшая листва ярка, а солнце ласково, и летающие мягкие паутинки — «бабье лето» — обещают тепло. В том доме навеки закрыл глаза мой отец; в том доме я читала его последнюю волю: «...тебе я поручаю мать; пусть никогда она не чувствует себя одинокой... и мое благословение всегда будет с тобою...»

Это было в том доме, в моем, родном. А этом?

Глаза отказываются верить, а сердце — чувствовать. Все, что было в доме хорошего, унесено. Спешу заметить, что действительно дорогих вещей у нас не было: ведь из Одессы мы ничего с собой не привезли, а здесь ценных вещей не на что было приобретать; все, что я могла сколотить, я вкладывала в хозяйство: инвентарь, племенной скот, добротные хозяйственные постройки.

Ружья (а у нас их было немало: 2 охотничьих ружья 16-го калибра, одна берданка — моя любимая; старинное, шомпольное, с громкой кличкой «Зауэр», мой винчестер, 2 нагана и браунинг отца) были сданы по первому требованию, еще в первые дни (кроме винчестера и нагана; но об этом — особо). Два радиоприемника—«Луксор» и «Телефункен» — и велосипед «Бреннабор» № 36. Вот, пожалуй, все «ценное». Их я еще один раз увидела: шел гужевой обоз через наплавной мост на левый берег Днестра. На одной из подвод я увидела фисгармонию дяди Бори, граммофон, наших два радиоприемника и, на самом верху, мой велосипед, с хорошо мне знакомым самодельным багажником и нарисованным от руки номером 36. Тогда я только усмехнулась. Вспомнилось стихотворение из «Огонька» 1914 года: «Сверхкронпринц взял сверхтрофеи. Сверх-Вильгельму их несет: ножны, сабли, портупеи, зонтик датский и — капот...» Но после какая-то грусть, как говорится, «накатила». В уезде (а может быть, и во всей Бессарабии) наше радио было первым. Это еще году в 28-м или 29-м. Оно казалось чудом. Привезла его из Бухареста мама. Для нее музыка — это была жизнь... или, по меньшей мере, одно из самых прекрасных мгновений жизни. Могу ли я забыть, как она «священнодействовала», как она восторгалась, как умела заразить и нас своим восторгом?

Но то, что я увидела в своем доме, вызвало не столько горе, сколько недоумение и... отвращение.

Посреди двора были собраны все сельскохозяйственные машины: се­ялка, плуги — простые и четырехкорпусные, распашники, бритвы, культиваторы... И несколько типов, навешивающих на них ярлыки: один срывал с подрамников картины, нарисованные моей любимой двоюродной сестрой Ирой, очень способной художницей; другой разрывал холсты на части, а остальные — писали на них номера черной краской и вешали ярлыки на машины.

Меня передернуло, когда я увидела, как раздирают на части портрет моего отца, написанный Ирой незадолго до его смерти: седой смуглый старик сидит за столом с газетой в руках, перед ним — недопитый стакан чая. Портрет очень удался. Глаза смотрят ласково, с чуть заметной усмешкой, а густые еще, серебристые волосы крупными кольцами обрамляют высокий гладкий лоб, пересеченный лишь одной черточкой у переносицы, и прямые, лишь слегка тронутые сединой, брови.

На легком инвентаре были ярлыки из картины, на которой изобра­жен св. Сергий Радонежский, благословляющий Дмитрия Донского в канун Куликовской битвы. Ира подарила эту картину мне в день моих име­нин (как известно, св. Евфросиния, княгиня Суздальская, и св. Сергий Радонежский — 25-го сентября). Я остановилась, рассмотрела обрывки — Ослябя и Пересвет, склонившиеся на мечи, были прицеплены к бороне «Зиг-заг», а простертые руки св. Сергия, благословляющего меч Дмит­рия, — на пятирядной сеялке.

К чему такой вандализм?

Этот вопрос — «к чему?» можно было задавать еще много раз.

Я вошла в столовую. На полу — слой грязи, стены, прежде сплошь увешанные картинами, были пусты (теперь я знала, где картины). В углу — ворох тряпья, на столе — ворох бумаг и фотографий. Чужие люди; несколько — наших, поспешивших, впрочем, ретироваться. Я передала записку тому, кто назвал себя «главным». Он ее долго читал, хотя гам было лишь полторы строчки.

Затем сказал:

— Ступайте! Вам выдадут!

Я протянула руку и взяла со стола фотографию моего отца, сделанную в год моего рождения, 1907-ой.

— Разрешите взять карточку отца, на память!

Он взял ее у меня из рук, пристально рассмотрел, со смаком порвал на четыре части и бросил в грязь, на пол; затем порвал еще карточку племянницы маминой подруги и изображение двоюродной сестры маминого отца, бросив сквозь зубы:

— Все это — проститутки!..

Какой-то субъект в черной толстовке и ночных туфлях (это — после дождя-то!) долго копался в сброшенном в кучу ручном инвентаре, выбирая мне то, что похуже. Выбрать было нелегко: инструмент у меня был отборный и содержался в порядке. Выбирая садовые ножницы, он меня рассмешил: дал мне самые потертые... а это оказались самые хорошие — золингенской стали. Как это обычно и бывает: не все то золото, что блестит.

На обратном пути я прошла мимо дома дяди Бори. Там еще продолжался дележ вещей. Навстречу мне попалась женщина из соседнего села Околины. Она несла эмалированную кастрюлю и надтреснутый фаянсовый ночной горшок Ленчика. Проходя мимо меня, она низко опустила голову, но я ее узнала.

— Что ж, Ильяна! Теперь и ты разбогатела?

Она еще ниже опустила голову. Мне стало ее жаль...


Еще один раз я побывала в горсовете. В тот же день, под свежим впечатлением.

Зачем я туда пошла? Ведь я получила все, что могла получить. Признаюсь, я хотела помочь моим «наследникам». Во мне еще жили утопические идеи, и я не могла верить, что все, созданное моими трудами, так глупо погибнет. Царь Соломон — справедливейший судья — сумел отличить настоящую мать от самозванной: мать предпочла уступить свое дитя — лишь бы оно жило.


Мой взгляд на хозяйство... и взгляд «народа». Как я нашла дедушку Тому. И как дедушка Тома нашел «тихую пристань».

Для того чтобы убедиться, что передо мною судьи, значительно уступающие — и в мудрости, и в справедливости — царю Соломону, я еще раз предстала пред светлые очи вершителей судеб в горсовете.

— На сей раз я прихожу к вам не как человек, в чем-либо заинтересованный, а посторонний, но не желающий никому зла. Поверьте: мое хозяйство, хоть оно и невелико, но образцово. Оно может быть преобразовано в ядро колхоза, совхоза, кооператива — все равно. Вы раздаете дойных коров, племенных свиней замечательной породы, каракулевых овец людям, которые поторопятся их зарезать и, чего сами не сожрут, скормят собакам. Пользы они не извлекут. Не сумеют и не захотят. А имея то, что уже есть, года через 2— 3 можно добиться блестящих результатов. Посудите сами: где вы найдете такого хряка, как Маламуд, величиною с корову, весом в 24 пуда? А матки, имеющие по 18 сосков? Это же редкие экземпляры...

— Довольно! Нас не интересуют ваши «редкие экземпляры»,— прервал меня председатель. — Народ не желает сохранить ничего, что бы ему напоминало о помещиках! Народ создает все, в чем он нуждается, своею собственной рукой!

«Народ» действительно сумел стереть с лица земли все то, что создавалось годами: весь скот — до последнего поросенка — был перерезан. Даже корова Вильма — золотая медалистка,— дававшая с третьим теленком 29 литров молока жирностью 4,75%, не была пощажена: человек, ее получивший, попытался ее продать сперва в Домбровенах, а затем в Сороках; до следующей ярмарки он не стал ждать и сам ее зарезал. Половину мяса пришлось выбросить: засолить не догадались, а продать не смогли. У всех было достаточно мяса.

Бедные «Ланкастеры». С каким трудом раздобыла я первую пару поросят! Из Аккерманского уезда, издалека. Везла я их летом. В жару. И как гордилась тем, что скоро эта порода будет распространена повсеместно. Что выиграл на этом народ?..

Пора говорить о себе, о своей жизни. Но... еще одно «путешествие в прошлое». Без того, чтобы не набросать портрет дедушки Томы, нельзя будет понять, до чего нелепо он выглядел, когда ему при разделе моего имущества досталась папина визитка.

Однажды, возвращаясь вечером с «заседки» (охота на зайцев, когда сидишь, притаившись, в кустах на опушке леса и подстерегаешь зайцев, выходящих на ночь в поле, или лисиц, крадущихся за зайцами), я оста­новилась возле скирды соломы, солома была рыхлая: лишь накануне я привезла ее с поля, и услышала странный шелест, шуршание и, наконец, вздох. Было холодно, дул резкий ветер и гнал поземку. Ночью можно было ожидать непогоды с метелью.

Что могло шевелиться в соломе? Собака? Нет! Собаки обычно располагались в конюшне, под яслями. Может, свинья? Как-нибудь незаметно супоросая свинья проскользнула мимо меня, когда я им принесла подстилку, и теперь мостится в соломе? Нет! Мои свиньи — белые, а там, под соломой, копошилось что-то темное. Я подошла ближе и хотела потрогать ногой, как вдруг услышала кашель и вздох — человеческий вздох:

— Кхе, кхе... о, Господи! Я замерла от удивления.

— Эй, кто там?

Солома зашуршала, и из нее появилось нечто, напоминающее огромное чучело, сошедшее с шеста. Только вместо традиционной соломенной шляпы там, где у чучела должна была находиться голова, виднелся комок тряпок. Присмотревшись внимательней, я обнаружила, что тряпки был основной материал, из которого изготовлено чучело.

Однако, когда чучело встало во весь рост, то выяснилось, что это довольно высокий, невероятной худобы старик.

— Что ты здесь делаешь, в соломе, дедушка?

— Разрешите мне переночевать... Здесь или в конюшне...

— А откуда ты?

— Из Трифоэуц...

(Трифоэуцы, деревня на берегу Днестра, вниз по течению, километрах в 14-ти... и уж никак не по пути!)

Мне стало жаль старика, и, разумеется, я его позвала на кухню, дала вина, горячего борща, хлеба с брынзой и, когда он все это проглотил, буквально не жуя, предложила забраться на печь и дала ему рядно укрыться.

Рано поутру, вернее, еще в кромешной темноте, когда я обычно принималась за работу, я вышла на кухню и... ничего, кроме крепкого и весьма неприятного запаха немытого тела, не обнаружила. Старик ушел, не взяв с собой даже хлеба.

Каково же было мое удивление, когда я увидела в верхней конюшне свет и услышала разговор.

Я подошла и заглянула вовнутрь: фонарь «летучая мышь» висел на балке, а старик выгребал из-под лошадей навоз. Делал он это умело, толково: сперва сгребал сухую подстилку под ясли, затем более мокрую — в угол, а навоз — в кучу, к дверям. Самое же удивительное было то, что он все время разговаривал с лошадьми — ласково, с любовью, и лошади — даже недоверчивый Дончик и злая Шельма — относились к нему тоже ла­сково и как будто понимали его.

Я вошла, поздоровалась с ним, взяла вилы и стала выкидывать навоз во двор. Так вместе закончили мы утреннюю уборку. Затем я взяла щетку и скребницу и принялась за лошадей, а Тома (он назвал свое имя) орудовал метлой, «наводя лоск».

После того как я выдоила коров и начала варить завтрак — мамалыгу и молоко — и поставила самовар, я хватилась: где же старик? Не мог же он уйти, не поевши? Но старик исчез.

Нашла я его в свинарнике. Он сидел в соломе и разговаривал с поросятами! И поросята сразу признали его своим: весело повизгивая, окружили и лезли на него, толкая друг друга розовыми пятачками.

Накормив его завтраком, я дала ему на дорогу хлеба с салом и старый сукман, потертый, но теплый, из монастырского сукна, и баранью шапку. Погода разошлась вовсю: выл ветер, швырял снег, будто лопатами; сугробы росли на глазах. Тома не ушел. Не ушел он и на следующий день; не ушел и тогда, когда погода успокоилась и солнце ярко и весело игралось на свежем снегу. Томе некуда было идти.

Своей истории он мне не рассказывал. Вообще разговорчив он был только с животными, с которыми мог вести бесконечную беседу. О себе же не говорил. Никогда. И — ни с кем. Просто он остался и... прижился.

Видя, что он уходить не собирается и старается мне угодить, я обратилась к нему напрямик.

— Хочешь — оставайся! Буду я тебе платить каждую субботу 150 лей и кормить. Захочешь уйти — уйдешь, в любой день. Хочешь остаться — место и за столом и на печке для тебя найдется.

— Барышня! Скажу я тебе правду: я давно не был сыт и не спал в тепле. Но денег мне не давай: я все пропью... Ты меня одевай и корми. Только одевай в самое старое, рваное, такое, что пропить никак уж нельзя! Каждый день давай мне пачку махорки. Одну — но каждый день. А в субботу вечером дай вина и бутылку водки: я весь день в воскресенье буду пьян. Но только один день. В понедельник — ни-ни!

Мне стало смешно, но я приняла условия. Только не совсем: я съездила в город и в магазине старых вещей купила ему полное снаряжение — старое, но добротное: белье, костюм, сапоги, тулуп, теплые рукавицы, байковые портянки.

Он не захотел взять:

— Барышня! Это — слишком хорошо: я пропью...

Я настояла. И он сдержал слово. В бане помылся, оделся во все чистое... и к вечеру был уже в своем прежнем тряпье — пропил все, включая рукавицы и портянки.

Пришлось ему поверить. Купила я все снова, но на сей раз — не второго срока, а... по крайней мере — четвертого. И все пошло на лад. Каждый день выкуривал свою махорку; каждое воскресенье напивался, при­чем — тихо и спокойно. Пьяный, он не мог держаться на ногах, и обычно спал в обществе свиней, причем что-то бормотал и улыбался. Поросята его окружали, тормошили, и под конец укладывались спать прямо на него. Сперва я опасалась, что они ему отгрызут нос и уши, но они, должно быть, умели с ним разговаривать или, по меньшей мере, понимать его

Так прожил он у меня несколько лет. Но — не круглый год. Когда созревали фрукты, он нанимался сторожем к евреям, скупавшим урожай «на деревьях», и жил в саду, в шалаше, питаясь компотом, который варил в горшочке на костре. Был честен — до щепетильности: с ним ни один жулик не мог войти в сделку, очень дорожил своей репутацией.

Когда заканчивался сезон фруктов, на зимние квартиры вновь являлся ко мне. Похудевший, оборванный, с ввалившимися щеками и слезящимися глазами. Я его снова одевала и откармливала.

Силенками он похвастать не мог, но мы были довольны друг другом. Он знал, что ... сыт и пьян (раз в неделю), одет и нос в табачке, я же знала, что он любит животных, и, нужно признаться, что все животные любили его.

Как он дошел до такого состояния? Это — грустная история. Дом его был на самом берегу. Ему не раз предлагали перенести его подальше, но... Если нынешний ледоход, думал он, не снес его, отчего бы в будущем году случиться несчастью?

Беда в том, что несчастья все-таки случаются, причем — всегда неожиданно... И опять же, несчастье почти всегда можно предотвратить, если не закрывать (притом — умышленно,... хотя, почти всегда бессознательно) глаза. В тридцать третьем году надо было ожидать наводнения: Днестр очень рано стал; затем во время осенней оттепели тронулся. Уровень воды быстро поднялся, но ударили морозы, и он вновь остановился: лед был весь в торосах, и ширина реки максимальная. Весной, когда вся огромная масса льда пришла в движение, она не могла вместиться в русло реки — ведь Днестр очень извилист! На поворотах стали образовываться заторы, и уровень воды иногда в какие-нибудь час-полтора подымался на пятнадцать и больше метров. Когда же затор прорывало, то водяной вал, несущий льдины, срезал все, что встречалось на его пути: дома, деревья, заборы... Вот такой «вал» смыл дом и сараи Томы. С ними вместе были унесены водой жена и единственный сын, пытавшийся спасти корову. Осталось голое место там, где была усадьба. Уцелел один Тома. С горя он начал пить. А так как у него ничего, кроме четырех га поля не оставалось, он пропил их. Остановиться он не мог. За три-четыре года еще не старый, крепкий мужик превратился в старика со слезящимися глазами. Он бы замерз той зимою, не очутись у меня в скирде соломы. Может быть, для него было бы лучше замерзнуть?


Мои первые шаги на ферме. Хоть я батрак, а всегда — хозяин! Первая «победа».

Во всякой трагедии есть доля фарса. Наверное, для того, чтобы смех отвлекал человека от горьких мыслей. Ведь смех — хорошее лекарство.

Только не до смеха мне было, когда я увидела странную фигуру, которая продвигалась зигзагами по старой широкой улице, проходящей через нашу деревню, — Белецкий тракт.

Брезентовые, во множестве заплат, брюки, босые ноги... и визитка. Та самая визитка, купленная в Вене еще до войны 14-го года. В ней сфотографирован мой отец: она так ловко облегала его стройную фигуру!

Почти 30 лет висела она, обернутая шелковой бумагой, в нафталине. Не то как «реликвия», не то дожидалась того времени, когда ее перешьют брату: очень уж шикарное было сукно!

Отчего она досталась именно Томе? Не знаю... Но Тома получил именно визитку... и пару овец. Визитку он не успел пропить, так как сразу пропил овец. А поскольку не было поросят, среди которых он обычно отсыпался, то он и пошел бродить по селу.

В канаве, куда он свалился, было немного воды. Утонуть он не мог. Но вода была зеленая от лягушачьей икры. Бедная визитка... в лягушачьей икре. И бедный Тома...

Зимой 1940/41 года он замерз. Мир праху его...


Итак, я начинаю новую жизнь.

Время — июль месяц. Страда. Рабочие руки нужны. Особенно, если учесть, что все заняли выжидательную позицию и не торопились идти на поденщину. А агротехническое училище очень нуждалось в рабочих руках — у них была большая ферма.

Агроном пришел в смятение, когда я явилась на ферму с косой на плече и предложила свои услуги в качестве батрака. Ой и не хотелось ему! Кто решится дать заработать кусок хлеба тому, кого настигла «карающая рука» власть имущих? Но рабочие руки были нужны. И я была принята в число рабочих. Только... агроном побоялся внести меня в книгу, где каждую субботу рабочие расписывались в получении зарплаты.

Первую неделю я работала на уборке хлебов. Но уже на следующую неделю за мной закрепили четырех волов и четырехкорпусной плуг и послали лущить стерню.

Собственно говоря, именно с этого дня я нашла свое настоящее место в рабочей семье и ко мне стали относиться с должным уважением.

— Нет работы, которая могла бы меня испугать, — привыкла я говорить, — пусть она меня боится! — Но все-таки я испытывала что-то очень похожее на страх, когда подошла к плугу со своими двумя парами волов. Дело в том, что волы были для меня «tегга inсоgnita»: хотя «сар dе bоu» — воловья голова — герб моей родной Бессарабии, я никогда, решительно никогда в жизни не имела дела с волами. Я привыкла к быстрой, спорой работе на конях. Причем все наши кони были всегда бодрыми, проворными. К волам — как виду транспорта или тягловой силы — я питала буквально отвращение: бывало, если какой-нибудь попутчик из знакомых крестьян предлагал подвезти на своем рогатом выезде и я соглашалась, то не далее чем через полверсты не выдерживала воловьего темпа, выскакивала из каруцы и, махнув рукой, шагала дальше пешком.

А тут? Выбирать и привередничать не приходилось... И я смело взяла выделенных мне волов и пошла их закладывать.

Передняя — выносная пара — рыжие трехлетки Бущек (Василек) и Трандафир (Шиповник) были симпатичные быки; зато дышловая пара Урыт (Злодей) и Боцолан (Толстомордый) пользовались, как я впоследствии узнала, весьма дурной — вполне заслуженной — репутацией, и никто на них не хотел работать. Первое мое с ними знакомство могло оказаться и последним... Урыт взглянул на меня злым глазом, так грохнул об землю, что у меня перехватило дыханье. К счастью, я не растерялась и откатилась в сторону, когда он пытался меня затоптать. Что поделаешь? Я уже знала, что жизнь — борьба, причем борьба, в которой допускаются (и даже поощряются) бесчестные приемы. Но я приняла решение: в любой борьбе — победить!

Стиснув зубы и с трудом переводя дух, я все же заложила в ярмо волов, и мы гуськом выехали на поле — недалеко от фермы, за перелеском. Впереди Дементий Богаченко, затем я, а третьим — Василий Лисник, лучший работник фермы.

В этот день ждало меня еще одно разочарование: лемеха были до того тупы, что работать было невозможно. Вернее, это были не лемеха, а стертые до толщины пальца бруски. Плуг не держался в борозде и вообще не пахал: он утыкался, как свинья рылом, и лишь слегка царапал землю и подпрыгивал. Вместо ровной борозды в 90 см получалась какая-то извилистая царапина. А волы между тем выбивались из сил: глаза у них налились кровью, с вываленных языков стекала длинными нитями слюна. Они от натуги хрипели и качались из стороны в сторону. Выехали мы на пашню в полдень, в самую жару, и волам было тяжело вдвойне!

— Черт знает что! — не вытерпела я. — Разве можно работать такими тупыми лемехами?

— А то мы не знаем, что нельзя! — отозвался Василий. — Мы агроному еще в прошлом году об этом говорили. И в позапрошлом. А он говорит, другие, мол, работали, а вы-то что за цацы за такие?

Я горячилась и негодовала; меня в равной мере возмущала и бесхозяйственность руководства, и апатия самих рабочих.

— Ну, чего волноваться? — сказал Дементий. — Они — начальники, и их это не тревожит, а мы — рабочие, люди подчиненные. Вот дойдем до перелеска и остановимся в холодке, отдохнем.

— Нет, братцы! Мы сюда не отдыхать, а работать посланы. А если работать нельзя, то надо вернуться на ферму и сказать, что такими лемехами ничего не получается...

— Мы уже говорили! А они мимо ушей пропускают. Что ж? Посидим до 6 часов, кончится рабочий день — вернемся. А раньше — не смеем.

— Это — обман. И потеря времени. А вдобавок и совестно. Вернемся на ферму! Чтоб не терять дня, запрягайте волов в подводы и принимайтесь вывозить в поле навоз. А я займусь лемехами.

— Не выдумывай! Нас заругают, если мы самовольно...

Я не стала слушать, подняла рычагом лемеха из земли, повернула волов и решительно направилась назад, на ферму.

Я, даже будучи батраком, не могла смириться с пассивной ролью. Долгие годы и дальние края, голод и неволя не смогли изменить то, что было всегда моей натурой: если что-нибудь стоит делать, то делать — только хорошо. Это всегда доставляло мне много хлопот и лишений, при­чиняло лишь вред и было причиной очень многих неприятностей; но теперь, когда жизнь прожита, и все осталось позади, я могу только сказать: «Спасибо вам, мои родители, спасибо за то, что вы научили меня любить правду и идти лишь прямым путем. Труден и мучителен этот путь, но легко по нему идти потому, что нет колебаний и сомнений. Низкий вам поклон!»

Это был мой первый самостоятельный шаг в долгой-долгой подневольной жизни.

Французский ключ, немного керосина и часа полтора мне потребовалось, чтобы отвинтить все 12 лемехов; гайки и винты были сплющены, стерты. Но вот лемеха — в мешке; мешок — на спине, и я шагаю босиком по стерне — напрямки в город.

Я знаю хорошего мастера, виртуоза по части лемехов: цыгана Александра, с цыганской магалы — предместья Сорок. Немного защемило сердце, когда я вошла в его мастерскую. Он уже окончил свой рабочий день. В горне догорали угли.

— Откуда Бог несет, дудука? — удивился он.

— Дядя Александр! Я знаю, что ты хороший мастер. Ты всегда натягивал мои лемеха. Выручай и теперь меня! Наладь мне эти двенадцать штук!

— А чьи они? — недоверчиво спросил он. — Что не твои, я знаю. А если бы и не знал, что у тебя все отобрали, то все равно догадался бы, что не твои: хозяин до такого вида их не доведет.

— Это — с фермы агротехникума...

— Тьфу на них! У них свои инженеры, мастера, большие мастерские... А что это за безобразие? Это — не лемех, а только пятка. Его не натягивать, а наваривать надо!

— Разумеется! И наварить, и натянуть, и наточить, и закалить....

— А платить кто будет?

— Я!

Он посмотрел на меня недоверчиво:

— А деньги откуда? Тут надо не меньше чем 200.

— Двухсот у меня нет. За всю неделю я заработала 195. Но надо оставить себе на хлеб и маме...

— Эх, горемыка ты!.. Так уж и быть. Оставь себе 25 лей, а я сделаю за 170. Только ты поможешь раздувать огонь.

И мы принялись за дело.

Цыганский горн с двумя маленькими мехами стоял под открытым небом. Низкая, походная наковальня, возле которой, стоя на коленях, колдовал старый длиннобородый цыган.

Искры улетали в темнеющее вечернее небо. Все ярче казался огонь, красивее раскаленное железо. Дед Александр выполнял серьезно, как обряд, свое дело. Накалял то до вишневого цвета, то — до алого, то — до почти белого; опускал попеременно и в воду, и в масло, и в сырую землю, и в роговые опилки... Что было необходимо, а что составляло «ритуал» — не знаю. У меня онемела спина, затекли ноги и болели руки... Наконец все было закончено.

Расплатившись, я обегала купить себе полбулки хлеба, пока остывали лемеха; затем собрала все в мешок и скорым шагом пошла назад на ферму.

Я прошла мимо домика старушки Эммы Яковлевны. Где-то там спит моя родная, несчастная мама. Я не зайду к ней. Мне так хочется ее обнять! Но она знает, что я ночую на ферме. Она думает, что я сплю. Зачем ей видеть, что я иду босиком по колючкам, морщась от боли в ребре — удар рогом Урыта — и несу на спине кучу железин, за которые отдала весь свой недельный заработок... вместо того, чтобы купить себе обувь. Спи, моя родная! Не знаю, что нас с тобой ждет, но верю: все будет хорошо — правда должна победить! Спи спокойно, мама!

Поздно добралась я до фермы. Вытряхнула из мешка лемеха, легла возле плугов на теплую еще землю, укрылась мешком и уснула.

С первым лучом солнца я принялась за лемеха и, когда рабочие стали собираться, все было готово: длинные, острые, черно-синие лемеха вытянулись «по шнурочку».

Бодро шла я за плугом. Лемеха легко и бесшумно резали землю, как масло; волы без напряжения шагали, и широкая черная борозда отбегала назад, блестя срезами. Хорошо, когда на душе легко! Хорошо сознавать, что ты хорошо сделал свое дело!


Я принимаю решение. И привожу его в исполнение. Расставание.

Я работала с увлечением. Правильней было бы сказать — с остервенением. Это была борьба, притом — беспощадная, так как себе я не позволяла ни малейшей слабости, не расходовала на себя ни одной лишней копейки: хлеб, огурцы, сыр, крутые яйца и... чеснок. Это — мое питание. Об одежде я позабочусь позже. А пока...

У меня есть цель. Вернее, две цели. Вторая, более отдаленная,— это доказать, что я — настоящий, рабочий человек, отдающий все силы и добрую волю труду, приносящий пользу людям, стране. Ведь должны же понять, что я не эксплуататор, не паразит! Но первая и главная цель — это обеспечить маме полную безопасность, спокойствие и, наконец, избавить ее от контакта с теми злыми и глупыми людьми, которые имеют возможность наносить несправедливые и жестокие удары. Я не сомневалась, что все это — ошибка, которая со временем выяснится, но... Я не хочу подвергать маму ни малейшему риску. И поэтому мы должны расстаться. Это решение я приняла давно. Как сказать об этом маме? Она не может представить себе разлуки со мной! Идут дни, недели... Надо решиться. Но, Боже мой, как?!

Нужно заметить, что в первое время это было легко достижимо: всем, кто желал уйти за границу, путь был открытый.

Причина этого «великодушия» заключалась в том, что Гитлер потребовал, чтобы немцам-колонистам была предоставлена возможность репатриации в Германию... которую их предки покинули чуть не 300 лет тому назад. Ну, а под маркой немцев в Германию могли уехать и те, у кого было самое отдаленное и даже проблематичное родство «с двоюродной тетушкой троюродного соседа». Уехать могли и те, у кого родственники в Румынии. А у кого их не было, учитывая 22 года румынского контакта? Лишь только тогда, когда целые села — главным образом в районе реки Прут — стали уходить через границу, бросая домашних животных и птицу, лишь тогда стали чинить некоторые препятствия. Но пока что обмен шел довольно свободно: молодежь — главным образом солдаты, чьи семьи проживали в Бессарабии, возвращались домой; те же, для кого дым отечества оказался не в меру горек — рвались туда, под «гнет бояр и капиталистов».

Ушли в Румынию, пешком, дядя Боря с семьей. Я возмущалась, негодовала, упрекала их в малодушии. «Ведь это — недоразумение! В Советском Союзе умеют ценить труд, и там есть, где применить свои силы! Потерпите! Работайте, не падайте духом! Правда всегда победит!» Они меня считали отпетой дурой, а я их — малодушными трусами. Жизнь сама показала, кто из нас был прав...


Не забуду ту теплую лунную ночь. Я спала в саду, который ночью сторожила (днем работала на ферме). Было тепло. И так приятно пахло — травой и спелыми яблоками. Было очень тихо, и я просыпалась каждый раз, когда яблоко падало наземь.

Вдруг — шаги. Я насторожилась. Шорох. Кто-то пробирается, шурша, сквозь кусты винограда. Тот, кто идет, не скрывается. Он что-то ищет. Да это Сева!!!

— Севка, ты? Какими судьбами?

— Я! Ты знаешь, мы уходим. Утром. Я пришел с тобой поговорить по-серьезному, в последний раз. Идите и вы с нами — ты и тетя Саша. Иди! А то будет поздно!

— Сева, опомнись! Ну — папа, мама, малыши... Это я еще допускаю. Но — ты? Здесь ты у себя, на своей родной земле, которую, как ты сам знаешь,... нельзя унести на подметках своих башмаков. А в Румынии что ждет тебя? Да подумал ли ты хоть об этом? Что ты дезертир, бросив­ший свою воинскую часть? Что тебя там ждет? Собачья смерть?!

— Не знаю, ждет ли меня там собачья смерть, а что тебя здесь ждет собачья жизнь, в этом я уверен!

Так мы и расстались, не убедив друг друга.

Сева, я часто вспоминала тебя, твои слова. Но я не раскаиваюсь.

На этот раз решение — единственное разумное за многие грядущие годы — было принято, и я начала подыскивать попутчиков, с которыми можно было бы отправить маму в Румынию. Деньги на дорогу я ей заработала. И даже с избытком.

Случай подвернулся сразу — в Румынию уезжал пожилой священник вдвоем с матушкой. В их одноконной бричке нашлось место и для мамы.

Мне и сейчас больно вспоминать, с каким отчаянием, с какими слезами умоляла мама не разлучаться со мной: «Нет, нет! Без тебя я не уеду! Или ты со мной, или я с тобой! Ты — последнее, что у меня осталось, ты — мое «все»; без тебя я жить не могу, я умру с горя. Нет, ни за что!» И она цеплялась за меня руками, прижималась к моей груди и не хотела отпускать меня ни на шаг.

Может быть, я была действительно жестока? Может быть, все те страдания, которые в течение долгих лет валились на меня, были справедливым наказанием за то, что я не послушалась голоса сердца... и — не выполнила волю отца: «...единственное, что я тебе завещаю особо — это мать: никогда не оставляй ее одну! Пусть на старости лет она не чув­ствует одиночества; будь ей опорой, и мое благословение никогда не покинет тебя».

Если бы я нашла слова, которыми могла бы точно выразить, что я чувствовала тогда, когда мама рыдала на моей груди, умоляла меня, заклинала,., а я знала, что не выполню ее просьбы...

Целую неделю длилась эта борьба. Целую неделю — от среды до среды — мама всеми силами пыталась меня -переубедить. Даже ночью прижимала к себе и вздрагивала, пугаясь, что меня с нею нет. Я утешала маму, уговаривала ее на все лады, но материнское сердце — вещун: рухнули, рассыпались прахом целые страны, образовались непреодолимые горы и пропасти, судьбы не то что людей, а народов разносило, как сухие листья в бурю.

Но человек — ничтожнейшее из творений природы,— лишенный даже здоровых инстинктов, воображает, что будущее принадлежит ему. «Наполеон говорит: — Будущее принадлежит мне. — Нет, сир, будущее принадлежит Господу Богу. Когда пробьет час, все нам говорит — «прощай». Будущее — это то же самое, что птицы на крыше». Сколько раз мама повторяла эти слова Виктора Гюго. Нет, я не думала, что мы расстаемся на­всегда; я не думала даже, что это — надолго... Я была уверена, что мне не потребуется много времени, чтобы заслужить добрую славу, затем уважение, потом доверие и, наконец, полное признание: я буду полноправным полезным гражданином своей страны! И тогда я выпишу маму к себе, окружу ее любовью и заботой. И она будет счастлива и горда. Она будет гордиться своей дочерью! И тогда поймет, что эта временная разлука была необходима.

Но все эти аргументы не могли заставить замолчать мамино сердце. «Не покидай меня! Едем вместе в Румынию! Вдалеке от тебя я с ума сойду от тревоги, от горя! Я чувствую: тут слишком много темных сил, тут — всюду ложь. А ложь — страшное оружие». Да. Ложь — страшное оружие. Я это узнала. На горьком опыте. Но для этого мне потребовались годы и годы.

Наконец, я пустила в ход последний аргумент: «Там ты сможешь что-либо узнать о Нюсе. Может быть, даже — увидеть его».

Увы! У меня было мало на то надежды: последнее его письмо помечено 14.11.40-го года. Несмотря на его слабое здоровье, несмотря даже на то, что он был французским подданным, его взяли в армию. «Грустно и несправедливо умирать на чужой земле — и за эту чужую землю, когда я хотел быть полезным своей родине»... Три месяца не было от него вестей. Затем... пришло извещение о смерти: «погиб в боях под Деммартеном 50 км севернее Парижа»... И через неделю — другое: «пропал без вести».

Я ни того, ни другого маме не показала. Я пыталась выяснить его судьбу, но... 1 июня вступила в войну Италия. Связь прервалась.

Это — еще один (и очень тяжелый) камень на моей совести.

Может быть, надежда отыскать своего сына примирила бы маму с разлукой с дочерью? Но — так или иначе — она согласилась...


Худая лошаденка тащит в гору бричку. В ней — старички: батюшка с матушкой и... мама. Несколько узлов — вещи попа и корзина, которую одна бывшая мамина ученица дала маме. В ней провизия: хлеб, вино и полотенце. Все мамино имущество.

Долгие годы была она перед моими глазами — такая, какой я ее видела тогда, в последний раз! Не много мне удалось за три недели заработать! Так что снаряжена она была более чем скромно: черное платье, чулки и туфли — тоже черные; черная шляпка с «плерезами» и черный креп — траурная накидка. Тоненькая, юношески стройная фигурка, бледное лицо, воспаленные, но сухие глаза, и знакомый излом красивых бровей.

Я иду рядом, положив руку на крыло брички. Мы молчим. Сзади, в нескольких шагах, — моя подруга Лара с дочкой Маргаритой.

Подъем окончился. Здесь так называемый «шлагбаум» (которого давно нет). Отсюда — спуск. Дальше поедут рысью. Надо прощаться.

Мы условились — только без слез! Мы держим слово. Крепко обнимаю. Быстро целую три или четыре раза и... отступаю в сторону.

— С Богом!

Я остаюсь одна.

И бричка покатила. Нет, не совсем одна: ко мне подбежала моя крестница, и я ее подхватила на руки. Я прижимала к себе девочку, и плечи у меня вздрагивали. Без слез. Просто — спазм.

Бричка удалялась, но я еще видела, что мама сидит, всем телом обернувшись ко мне. Вот они скрылись в долине. Я все стояла и смотрела. Еще раз увидела я их на следующем подъеме. Маму различить уже было нельзя — все слилось в темное пятно. Но я знаю, что она смотрит, смотрит...

Прощай, моя мужественная старушка! Нет, не прощай, а до свидания, до скорого свидания!


Не знала я, что свидание состоится через 19 лет... И то лишь благодаря тому, что в дни тяжелых испытаний каким-то чудом судьба меня щадила. Что меня хранило: мамина любовь? папино благословение?


Инстинкт самосохранения и «за­щитная окраска хамелеонов». Двойная мораль: «у меня украли верблюда — плохо; я украл верблюда — хорошо».

Первый раз в жизни я поняла, что такое одиночество.

Я целые дни проводила среди людей — и все они были мне чужие, хотя со многими я работала, разговаривала. В городе все меня знали, многие были (или называли себя) моими друзьями. Но я была одинока. Наконец, в городе была Ира — мой лучший друг, мое «аltег еgо». Сколько лет мы были неразлучны! Мы понимали друг друга без слов. Но... ее мать, сестра моего отца, тетя Катя, боялась, что «контакт» со мной, на кого опустилась тяжелая рука властей, может быть опасен. Она, как все, кого еще не смяли, не растоптали, дрожала, как мышь под метлой. Ира боготворила свою мать. И я была особенно одинока, зная, что Ира так близко! Я сама держалась в стороне от своих прежних близких знакомых, но я тогда еще не могла себе представить, до чего жалки и презренны люди, когда они дрожат за свою шкуру, за свое благополучие! Гражданского мужества — да что там! — элементарной порядочности от них не жди! Лена, дочь тети Лизы, младшей сестры моего отца, в своей «автобиографии» написала, что она — не дочь своего отца, полковника Богачева, а — байстрючка: мать якобы нагуляла ее с каким-то парнем, и Богачев лишь покрыл грех. Чтобы сохранить свою службу, она плюнула в лицо своей матери и облила грязью могилу отца, сказав такую гнусную ложь.

Во всем этом я разобралась куда поздней, и каждое из подобных открытий причиняло мне боль. На Иру было смотреть жалко! Я заходила к ней раз в месяц — не чаще. Я видела, что она всей душой рвалась ко мне, хотела хоть руку пожать, но... ее мать боялась — и она не смела.

Я зарабатывала хорошо и часто приносила им подарки: то — пуд муки, то — масла, то—сыра... Сама же я продолжала вести самый спартанский образ жизни. Паспорта у меня не было, и я решила, что пока не получу паспорт, я ни под чьей крышей жить не буду, чтобы ни на кого не навлечь неприятностей. В хорошую погоду — на ферме. Вернее, прямо в поле, на охапке соломы. Иногда — особенно лунной ночью — я долго не могла уснуть. При лунном свете и пруд, и плакучие вербы, растущие вокруг него, казались необычайно красивыми; лягушки заливались на все го­лоса — в ушах звенело от их концерта! И я невольно вспоминала, как мама любила лунные ночи и... лягушачий концерт! И вот тогда, когда я была действительно совсем одна — среди поля, на своей охапке соломы,— я переставала чувствовать свое одиночество: мысленно я разговаривала с мамой, и так, за этим разговором, убаюканная лягушками, я засыпала.

Когда шел дождь (а это бывало очень редко), я уходила на виноградник старика Титарева, и там, в шалаше, отсыпалась про запас, т. к. работала я по-прежнему с остервенением.

И все же один раз я захотела устроить себе банкет. 25 сентября по старому стилю я хотела отметить день своих именин: поесть горячей пищи — лапши с творогом. Я готова была съесть этой лапши целый таз! Два с половиной месяца — на сухом пайке... Я была сыта, но... огурцы, хлеб, чеснок — все это уже приелось... Я принесла очень много продуктов тете Кате и считала себя вправе провести свои именины с Ирой — за миской горячей пищи! К этому дню в былые годы чего только я не привозила в подарок своим друзьям, родственникам!

Ира очень обрадовалась...

И вот день 25 сентября наступил... Работу мы закончили в четыре часа, и в шесть я, спустившись напрямик с горы, бегом влетела в маленький домик, где жила тетя Катя с семьей. Я спешила и заранее предвкушала, с каким наслаждением буду есть лапшу. Но напрасно, войдя в комнату, я искала накрытый, пусть не очень праздничный, но все же обильный стол. Ира была красной, как помидор, и не смотрела мне в глаза.

— Где же лапша с творогом? — сорвалось у меня как-то против воли...

Тетя Катя стояла ко мне спиной и, не оглядываясь, буркнула: «Какая еще лапша? Некогда мне с лапшой возиться!» А Ира, не подымая глаз, пробормотала, что кто-то что-то забыл...

Мне стало ее до того жаль, что я, скрывая обиду и разочарование, тоже сказала что-то невразумительное: правда, мол, я, как следует, не условилась, и направилась к двери.

У Иры брызнули слезы из глаз, и, желая их скрыть, она что-то бормотала вроде «...сейчас... подожди...» Тетя Катя так и не повернулась ко мне лицом. Я сделала вид, что, собственно говоря, так оно и лучше: уже поздно, и мне идти далеко и вообще я очень тороплюсь... Кое-как попро­щалась и быстро зашагала обратно в гору.

Это были мои последние именины. Но... не последний урок! О, если бы я умела делать выводы, обобщать! Тогда каждый новый урок не являлся бы для меня неожиданностью!

Взять мою работу на ферме. Я там одержала победу, которая меня буквально окрылила. Мы трое «соревновались» по вспашке зяби. И вот — подвели подсчет: Дементий Богаченко вспахал 21,5 га; Василий Лисник — 23 га, а я-25 га!

Агроном боялся внести мою фамилию в «книгу», то есть список рабочих. Я не расписывалась в получении денег. А тут — моя фамилия заняла место на «золотой доске почета»! И лишь тогда меня вписали в «книгу», и я расписалась, сразу за 9 суббот! Я торжествовала. А через неделю... мне объявили, что я — уволена: остаются лишь годовые рабочие, а я — сезонный. Для меня это был удар: я так рассчитывала закрепить за собой успех и продолжать «отличаться»! Я знала, что я — хороший работник!

По существу, вся моя «трудовая деятельность» была цепью разочарований.

Яневская — «помещица-коммунистка» — жила теперь в городе.

Она не дожидалась, чтобы ее выставили из Дубна (как назывался ее хутор). Она оставила «все — народу», взяла лишь с каждого куста по розе и уехала... Следует, однако, заметить, что у нее в Сороках был огромный кирпичный дом, шикарно обставленный, с двумя террасами, большущим холлом и десятком комнат.

Несколькими днями раньше она пораздавала своим верным клевретам все, что было у нее лучшего: коров, свиней, ковры, птицу, бочки со всякой снедью.

В холле, на мольберте — начатый портрет Сталина. Ее отпрыски из кожи вон лезли, стремясь заверить всех (а может быть, и себя самих), что они — ярые комсомольцы.

Иногда, в дождливую погоду, я заходила поговорить с ними. Допустим, тетя Катя меня боится, а этим-то бояться нечего: ведь они-то коммунисты!

Теперь мне даже как-то не верится, что можно было так, до наивности, прямолинейно мыслить!

Но и тут я опять получила ковш холодной воды за шиворот: как-то на улице меня повстречала Ира. По всему было видно, что она меня специально поджидала. Я было обрадовалась... Но отчего она мне не смотрит в глаза? Отчего покраснела?


— Яневская просила передать тебе, чтобы ты к ним не ходила. Они боятся...— выпалила она единым духом.

— И она... тоже? — ошеломленно спросила я.

Ира так мучительно покраснела, что мне стало ее жалко.

Значит, от меня отвернулись и родные, и друзья. А между тем, по моему (тогдашнему) убеждению, как раз я была самым настоящим советским человеком — честным, трудолюбивым, откровенным. Не было у меня не только враждебности, но даже самой обыкновенной подозрительности, осторожности.

В чем же дело? Этого я еще долго не могла понять. Много лет потребовалось, чтобы я поняла, что все объясняется одним словом: ложь.

Но не все от меня отвернулись. По-прежнему приветлива и гостеприимна была старушка Эмма Яковлевна. Было ли это мужеством? Или — храбростью неведения? Или, действительно, ее глубокая религиозность помогала ей быть «не от мира сего»?

Хорошо относилась ко мне Лара — моя кума. Ну, тут все было ясно: она была очень добра... и не очень умна. А поэтому на подлость неспособна. Но тут уже я сама старалась держаться известной дистанции, чтобы им не повредить: Лека, ее муж, был агрономом.

Итак, я решила держаться от всех в стороне и работать: к зиме надо было одеться, обзавестись кое-каким имуществом, а пока что, не имея паспорта, жить буду «под Божьей крышей».


Много лет тому назад мне довелось разговаривать с одним миссионером, вернувшимся из Северной Африки. Он был очень деморализован неуспехами своей миссионерской деятельности... «Как можно внушать им христианское понятие о добре и зле? Толкуешь им, толкуешь: не желай, мол, ближнему того, чего себе не пожелаешь... а затем спроси, что он из этого понял? И получаешь ответ: «плохо — когда у меня украли верблюда, хорошо — когда я украл верблюда».

Увы! Мне пришлось убедиться, что такого рода двойная мораль относится не к одним лишь верблюдам...

Я думала, что всякий честный труд, выполняемый человеком и приносящий пользу работающему и работодателю, есть полезный труд, а трудящийся, хорошо его выполняющий, заслуживает уважения. Однако у нас, оказывается, надо еще учесть... чей верблюд и кто украл.

Я бралась за любую работу — кто бы мне ее ни дал — и выполняла ее как можно лучше, не считаясь с тем, сколько лишних часов работаю я. Виноградники к зиме должны быть подрезаны и закопаны; я подрезаю ло­зу не как-нибудь, а с учетом количества и длины лоз, наиболее соответст­вующих в каждом отдельном случае. При закапывании куста надо стараться не поломать ни одной веточки. Так получается дольше? Работать труднее? И заработок — меньше? Да! Но — качество — прежде всего.

Хозяева виноградников — мелкие чиновники, имеющие усадьбы «на Горе» (верхний город), оценили мою работу и стараются переманить меня к себе. Я беру работу «гуртом» и никогда не бросаю, не закончив. Так обработала я виноградник Гужи — лесничего, Витковских — семьи служащего горисполкома, — и перешла к Попеску Домнике Андреевне, соседке старушки Эммы Яковлевны.

Тут я в первый раз услышала о налогах, взимаемых натурой.


Я начинаю все слышать и замечать, но делать выводы еще не решаюсь. Экспедиция, которую проще назвать кражей.

Никто и никогда не любит платить налогов. И никто не ворчит больше, чем налогоплательщик! Как ни малы были налоги в Румынии (они не превосходили цены одного или полутора пудов зерна с гектара, а за дом и приусадебный участок платили лишь те, кто имел больше 4 га поля), но я привыкла слышать ворчание: «Как? Я еще должна налог платить, когда у меня — сын в армии?!» Или: «Безобразие! У меня — куча детей, а им — плати налог!» — И поэтому сперва не могла понять, почему Домника Андреевна так охает, а когда она мне объяснила, то — просто не поверила: оказывается, сдала она за налог на заготпункт весь ячмень — не хватило; свезла пшеницу — опять не хватило! Отвезла весь урожай подсолнечника... и пришлось прикупить еще 60 пудов у «бедняков» (которых не так обло­жили), а останется ли что-либо от кукурузы для скота и птицы — она и сама не знала...

— Ах, Фрося, Фрося! Какая вы счастливая! — горестно вздыхала она.— Вас выгнали из дому и оставили в покое, а из меня что ни день все жилы вытягивают!..

Я начала присматриваться, прислушиваться... И оторопь на меня напала: оказалось — и в самом деле, люди везли и везли все, что с них требовали, в качестве налога. Элеваторов или хотя бы амбаров не было, чтобы вместить весь урожай: назначены были очень сжатые сроки, и люди были не на шутку перепуганы...

Лишь пшеницу и подсолнух (и то — не все) смогли кое-как обеспечить навесами; рожь, ячмень, овес ссыпали прямо в вороха под открытым небом. Но самое нелепое — кукуруза, сваленная на землю за околицей, неподалеку от проезжей дороги.

Кукуруза в початках содержит обычно довольно много воды. Она хорошо сохраняется лишь в сусуяках — дощатых, узких сараях шириной 1 — 1,5 м, стоящих на ножках; в полу и стенах — щели, и крыша прилегает неплотно. Таким образом обеспечивается достаточный приток воздуха. Иногда сусуяк делается плетеный, опрокинуто-конический; очень редко — на чердаке, хорошо вентилируемом. Но тогда эти вороха нужно время от времени перелопачивать — иначе кукуруза заплесневеет и станет ядовитой и даже очень опасной.

Каково же было мое удивление, вернее, возмущение, когда я видела, как вороха — высокие, как скирды — сваливаются прямо на мокрую землю, гниют под осенними дождями!

Было это вредительство? Или — головотяпство? Или то и другое вместе? Трудно сказать! Вернее всего, людей надо было любой ценой напугать и усмирить. А что могло больше того подействовать на молдаван, мягких от природы?

Говорят, лихие запорожцы, чтобы поразить воображение обывателей, наряжались в шелк и бархат и демонстративно мазались дегтем, а дорогие сукна бросали в грязь, под ноги своим коням.

Это было, пожалуй, то же самое: кукуруза, сваленная в огромные вороха, очень скоро нагрелась: сперва из нее пошел темный пар, а потом — густой вонючий туман заволок все поле между мельницей Иванченко и Алейниковской церковью.

Люди, проезжающие по дороге в город, отплевывались и погоняли лошадей: «От нас самих, от детей наших, от скота — забрали и сгноили...» И невольно жуть закрадывалась в их душу: что это? От непомерного ли богатства, которому все нипочем, или это знамение грядущего голода?

Днем, работая в поле, на виноградниках, я не замечала времени. Чтобы не грустить, я пела. Голос у меня был звонкий, и песня как бы помогала работать. Впрочем, природный оптимизм брал верх: ведь небо было таким же, как и прежде, — голубое, ясное или хмурое, серое, оно было все равно — небо; как-то хотелось верить, что и люди — иногда ясные, а иногда хмурые — все же оставались людьми, и жизнь, очевидно, должна войти в нормальную колею. Вот лето сменилось осенью, а там и зима не замедлит явиться в свой срок; немного терпения — и опять весна...

Должно быть, если запастись терпением, то все придет в норму: мои руки меня всем обеспечивают, а дорогу я себе проложу — тут уж голова должна помочь. Ведь не звери же люди? Конституцию я знаю — она со­ставлена разумно, справедливо.

Но возвращалась я в город, будто в душную комнату, полную дыма и угара: отовсюду, точно струйки дыма, ползли какие-то слухи. Не хотелось им верить! Но и не верить было нельзя...


Однажды Лека Титарев — тогда он работал агрономом поблизости и ежедневно приезжал на ночь домой — рассказал, как он узнал, что решено уничтожить два больших дуба, занимавших середину нашего сада: панская, мол, фанаберия! Кому нужны такие огромные дубы? Кроной закрывают полгектара. Но спилить их сразу не собрались: не было достаточно длинной пилы... (Дубы эти — самые старые в Бессарабии — уже перестали расти, а это бывает, когда дубу минет 500 лет. Отметку сделал старик Влас, родоначальник самой старой семьи в нашей деревне, а от его сына, Илька, отметка перешла к Костатию — тому дедушке Костатию, который был дядькой моего отца и лучшим другом всей его жизни.) Итак, решили их взорвать. Но пока раздобывали динамит, Лека сумел на сей раз отстоять жизнь этих дубов: он указал на то, что эти дубы — исторические, они уже были могучими дубами, когда Петр I во время Прутского похода проходил возле них. Ведь Петр I перешел Днестр возле нашей деревни Во-жаровки, которая теперь — предместье города Сорок.

Не знаю, эта ли историческая справка или отсутствие аммонала, но на этот раз нелепый акт вандализма был отложен.

Другое обстоятельство могло вызвать куда больше тревоги.

Километрах в 25— 30 от Сорок лежит большое село — Котюжаны-Маре. Местный агроном, парень молодой и хоть недалекий, но очень старательный и добросовестный, ознакомившись с положением и настроением умов местных жителей, пришел в ужас и явился в уезд, в Сороки, с до­кладом о том, что происходит.

Люди, деморализованные «натуральными поставками», которые растут, как «Драконовы зубы», режут напропалую крупный рогатый скот — коров и волов. Рассуждают они примерно так: «С земли пришлось сдать столько, что себе ничего не осталось. Землю, значит, обрабатывать не стоит — все равно ничего не получишь. Следовательно, волов надо зарезать, так как продать их невозможно: нет на них покупателей, да и деньги — никак не поймешь, деньги они или нет? Опять же и кормить скот не­чем. Что же касается коров, то говорят, что придется государству сдать и молоко, и мясо, и масло, и даже кожу. Никто не может себе представить, каким путем с живой коровы можно сдать кожу и центнер мяса (я сама куда позже поняла, как это делается). А значит, корову тоже лучше зарезать...

Агроном без всяких комментариев просто привел статистические дан­ные: летом — до «освобождения» — было свыше 2400 голов крупного рога­того скота, а к осени остается едва ли 800... Собаки так объелись мяса, что еле шевелятся.

Я видела агронома после подачи докладной записки. На нем, как говорится, лица не было — он был бледен, как мел. За него так взялись, что полетели пух и перья: как он смел распространять такие клеветнические, провокационные выдумки? Сейчас же он должен вернуться на место, подсчитать все и... выступить с "докладом о том, какой толчок дало осво­бождение народному хозяйству! Иначе — 10 лет срока.

Через неделю он читал доклад: скота вместо 2400 голов было уже около трех тысяч.

Вообще угроза «...а не то — 10 лет» повисла над всеми. И никто не мог понять, за что и почему может обрушиться на него закон? Понятие «преступление» стало совсем непонятным.

Шоферы-механики, вызванные для переподготовки, ознакомив­шись с новыми механизмами, недоумевали: то масло не поступает, потому что не просверлено отверстие; то швы расходятся и т. д. «Это, наверное, и есть так называемый «стахановский метод работы» — лишь бы поско­рее...» И за это — «10 лет»?..

Оказывается, если не сдал оружия, то за это причитается — ни больше, ни меньше — те же 10 лет.

Это заставило меня крепко задуматься.

Как я уже говорила, в первые дни, как только вышло распоряжение сдать оружие, я сразу это распоряжение выполнила. Я была уверена, что это временно, и оружие будет мне возвращено. Ведь не употреблю же я его во вред? Ну, браунинг... Его пусть не возвращают, а остальное должны вернуть!

И все же... Я не все сдала: винчестер, который получила от дяди — страстного охотника, был красивый, как игрушка: на прикладе две сереб­ряные головы дикого кабана (дядя убил двух кабанов из этой винтовочки). И такой меткий бой! Второй — наган, довольно уже старый, 1919 года; отец подарил его ко дню рождения, когда мне исполнилось 16 лет. Ведь это было мне дорого как память!

Я хорошенько смазала и спрятала в... скирде подсолнечных палок. Палки, связанные снопиками, были аккуратно сложены узеньким зародом. Я вынула один из снопиков, всунула винчестер и наган, а сноп заложила на место.

Казалось бы, черт с ними! Найдут их зимой, а до тех пор, может, все забудется. Однако беда была
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Скачать, 674.13kb.
Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru
Разработка сайта — Веб студия Адаманов