Категории:

Е. А. Керсновская наскальная живопись

Поиск по сайту:


страница7/19
Дата02.04.2012
Размер4.02 Mb.
ТипДокументы
В Суйге. Поход за картошкой
Подобный материал:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19
^

В Суйге. Поход за картошкой


Нет, пожалуй, в несчастье дружба глохнет.

Там, в домике на Анге, мы представляли все иначе. Мы жили надеждой, и настроение было бодрое; тут надежда уже угасла, все были как пришибленные.

Признаться, я только теперь присмотрелась к Суйге. Верней — к русской, именно советской русской деревне. Да еще расположенной в сердце северной тайги. Кузедеево, Бенжерен 2-й промелькнули не как деревни, в которых живут, рождаются и умирают люди, а как театральные декорации, нечто выдуманное; эта же самая Суйга, когда я ее в первый раз видела, промелькнула как призрак.

Теперь я на нее посмотрела совсем другими глазами. И то, что я увидела, сжало холодной рукой мое сердце.

Нет, не такими я ожидала встретить своих земляков! Повсюду царило уныние, все были деморализованы. Я еще не имела опыта в оценке людского страдания и поэтому осудила их слишком строго.

Я привыкла в Бессарабии к гостеприимству, и меня сразу покоробила та натянутая атмосфера, которая встретила нас (вернее, меня) у Слоновских.

Мать Миньки Слоновского, которую в Сороках я знала как жизнерадостную, еще не старую, хлопотливую и хлебосольную хозяйку, уныло сидела, нахохлившись, у погасшей плиты, и жаловалась. На все: что есть нечего, что даже топлива нет и что она больна и измучилась...

Я поняла, что здесь и кипятку не дождешься, и что мое присутствие мешает ей угостить племянника — Лотаря. Я не рассчитывала на угощение, но хотела отдохнуть и послушать разговор о том о сем. Впрочем, в глубине души полагала, что и на мою долю найдется хоть немного по­хлебки из грибов, приправленной мукой...

Но создавшаяся атмосфера стала невыносимой, и я вышла, сказав, что поброжу по селу.

Я бродила, и комары уныло жужжали вокруг.

Встречные глядели враждебно. Если это были местные, у которых мы явились «отбивать кусок хлеба», — это было вполне естественно, если же это были свои, то они предпочитали меня не узнавать; им было неудобно не пригласить меня, и это тоже было понятно. За истекший месяц они пообносились, похудели... Одним словом, выцвели.

После полудня мы отправились в обратный путь. Лотарь был рад: Минька обещал прийти на нашу лесосеку со следующей партией рабочих. Он с восторгом рассказывал, как поел картошки с молоком... Я солгала, что тоже поела. Не уточняя, что поела я тот ломтик хлеба, что принесла с собой.

Перед рассветом мы были в Анге, и почти не отдохнув, захватили топоры и пошли на работу.

Дней через десять действительно прибыло «пополнение», и с ним— Минька и Елена Греку, наша «сдобная» попадья.


Тесно стало в бараке. Кроме нас, бессарабцев (а было нас человек восемь), прибыло с полдюжины колхозников — вольных. Холодало, и установили печурку — камбус — чугунную, разборную.

Назначили и дневальную — молодую, изможденного вида женщину, незамужнюю, но с ребенком. Мальчишке — звали его Потапкой — было года два. Ходил он еще в рубашонке и не умел говорить ничего, кроме двух слов: «мамка» и «си-ти-ти», что должно было обозначать «есть хочу». (Сибиряки вместо «есть» говорят «ись» или «исть».)

Что меня поразило, так это та житейская мудрость, которую успел приобрести этот юный гражданин, едва вышедший из эмбрионального состояния.

Прибывавшие к нам на лесоповал колхозники привозили с собой продукты, полученные в своих колхозах. Ассортимент, может быть, не отличался разнообразием, но... разве можно было сравнить похлебку с солониной или вяленой рыбой, заправленную картошкой и овсянкой, и хлеб — пусть овсяный, но отрезаемый такими аппетитными ломтями, — с нашим голодным пайком? И все же мы, ссыльные лесорубы, получали больше, чем уборщица-дневальная. А ее ребенок получал вообще лишь 150 граммов хлеба и ему как «иждивенцу» (там я впервые встретилась с этим словом) не полагалась даже наша жидкая баланда.

Вот сцена, которую я наблюдала, притом неоднократно.

Садится вольный верхом на скамейку и начинает жадно чавкать.

Потапка голоден. Как ни урезает себя мать во всем, Потапка все равно голоден. Казалось бы, вполне естественно голодному ребенку подойти к тому, кто ест, чтобы тоже поесть? Но он знает: никто ничего ему не даст. Он не может еще сформулировать фразу: «человек человеку — волк», но он чувствует эту горькую истину.

С тоской глядит он на чавкающего дядю... Он даже не подходит, а напротив, отворачивается, бежит к маме и, лишь зарывшись лицом в ее юбку, судорожно и неутешно плачет.

Педан, из вольных, однажды сказал мне: «В Харске один человек (фамилию я забыла) переезжает в Кривошеино на Оби. Он все распродает. Может, продаст тебе? Попытай счастья!»

Нам обещали «выходной». Я предлагаю Лотарю и Миньке сходить попытаться.

Они отказываются наотрез: «Мы с Минькой решили сходить в Черкесово. У нас есть деньги, и мы там наверняка найдем молока и рыбы».

Но я решила идти одна...

Задолго до рассвета сунула я в рюкзак пустой мешок, взяла клюку и пошла.

20 верст туда и столько же обратно. Надо спешить: осенний день короток.

Серебрится иней. Под ногами хрустит замерзшая трава. Я бодро шагаю, легко перепрыгивая попадающиеся на пути ручьи. Теперь я только удивляюсь: откуда бралась сила? И бодрость? Я еще не чувствовала слабости, на которую жаловались другие, но... У меня не было бюстгальтера на смену, и вначале меня это беспокоило: как быть, когда он порвется? Но вот пришло время, и я, выбросив порвавшийся бюстгальтер, с удивлением заметила.., что эта деталь туалета мне не нужна. Должна заметить как курьезный факт самозащиты организма, что у меня прекратилась менструация. В последний раз она была в тот день, когда нас выслали—13 июня; через месяц—лишь сильно болела голова и только. Продолжалась эта пауза ...4 года.

До Харска я добралась благополучно. Больше того, я сумела купить 3 пуда картофеля. 3 пуда! Это целое богатство.

Нелегко было уговорить продавца. Он предпочел бы продать ее своим... Ведь к нам — пришлым нахлебникам — отношение было скорее враждебное... И не только оттого, что мы являемся конкурентами, претендующими на тот хлеб, которого там, в Нарымском краю, так мало, а оттого, что мы все те годы, что они страдали и умирали с голоду, все эти годы мы в Бессарабии жили в сытости и покое, уверенные в завтрашнем дне.

А эта «ретроспективная зависть»... все равно — зависть.

И вот картошка куплена: 1/2 пуда — в рюкзаке, 2,5 пуда—в узком и длинном домашнем мешке. Нести удобно: рюкзак ловко сидит на спине, а поверх него поперек уложен мешок, так что я могу идти, даже почти не поддерживая его.

Первые пять километров — до реки Хар — я промчалась, не останавливаясь. Надо было спешить: снег, который начался еще утром, усилился. Еще таяло, но все было бело. Значит — даже эфемерная тропа и та уже не видна.

Останавливалась я около переправы, опустив мешок на высокий, выше метра, пень.

Глянула на переправу и ахнула: река прибывала — мостки посредине были уже залиты. Виднелись лишь перила...

Мутная вода казалась зловеще-черной, на берегах лежал снег. Вокруг жердей, на которых были прикреплены перила, бурлили водовороты. Впоследствии мама мне не раз говорила, что ежедневно, ложась спать, она добавляла в своей вечерней молитве: «Ангел Хранитель! Сбереги мою Фросеньку!» (так меня звали в детстве). И ее Ангел Хранитель, безусловно, не был безработным. Должно быть, плывущее бревно разломало кладку посредине реки, но я, нащупав ногой пролом, сумела через него перебраться... и не уронить картошку.

Лишь выйдя на другой берег и оглянувшись на пройденную переправу, я испугалась так, что ноги у меня подкосились.

Снег падал густой, липкий. Все вокруг приняло совсем незнакомый облик, я шла неуверенно — ведь и тот намек на тропу, по которой я прошла утром, окончательно исчез... Вскоре я убедилась, что попала не туда, куда надо. Мне стало не по себе. Но вот я снова вышла на тропу, вернее, на дорогу. Вот — барак, рядом — другой. Они пусты и заперты: люди на работе. Дальше контора. Из трубы валит дым.

Я вошла в сени. Пахнуло теплом. Я открыла двери, шагнула в комнату и... с отвращением выскочила вон.

Что я там увидела?

Я там увидела картину... полного благополучия: за низким столом вокруг большого эмалированного таза сидит семья: отец — рыжий толстяк, весь лоснящийся от жира, и пять или шесть карапузов — налитых крепышей; рядом мать — дебелая, мордатая бабища, нарезающая хлеб. В тазу — лапша с бараниной, плавающей в жире... Месяца два тому назад подобная картина могла бы меня умилить, но... теперь я сразу себе представила, сколько рабочих нужно обворовать, сколько детей можно заморить голодом, чтобы семья их начальника могла за один присест сожрать килограммов 5 мяса (не считая прочего), если на рабочего отпускают 50 гр мяса (60% — кости) и 20 гр крупы (или лапши) в сутки?

Выражение вороватого испуга и жест, которым старшие попытались прикрыть таз с мясом, подтвердили мою догадку.

Удивительное дело! То, что я испытала, было более похоже на брезгливость, чем на негодование. Будто я попала рукой в мерзкую слизь.

Я не знала дороги, наступили сумерки, я устала и промокла, и впереди было кочковатое болото и зыбуны, которые нужно было пройти засветло, но я не могла просить об услуге того, что обворовывал голодных и обездоленных невольников.

Я подхватила мешок и пошла наугад.

Какой инстинкт вел меня — я не представляю себе; еще меньше могу я объяснить, откуда брались силы? Я шагала из последних сил, и мешок, который мне казался сперва легким, прижимал меня к самой земле.

Каждый шаг казался последним.

Но вот лес поредел, я вышла на луг и... Далеко, за излучиной реки... блеснул огонек.

Какое счастье, что они догадались не потушить лампу! Я бы свалилась в полутора-двух километрах от цели.

Но какими бесконечными казались мне эти два километра.

Один шаг — и я останавливаюсь, тяжело дыша. Я не смела снять мешок, т. к. чувствовала, что не смогу его поднять с земли. Только вид огонька возвращал мне силы. Пройдя лужок, я очутилась в роще, за которой находился наш барак. Деревья заслонили огонек, и это окончательно лишило меня сил. Я свалилась.

Было далеко за полночь, когда я вновь с трудом взвалила «на горб» мешок и, дрожа от усталости, поплелась.

Вот лестница. Ухватившись за перила, последним усилием я одолела и ее, но переступить порог не смогла: я только рванулась вперед и... растянулась на пороге. Мешок картошки глухо стукнулся об пол, и я потеряла сознание.

Подняли меня Анна Михайловна и дневальная. Никто не захотел прерывать свой сладкий сон.

Да! Тогда я была лучше, чем теперь.

Я всегда старалась не приобретать «житейской мудрости», которая своей копотью покрывает все то, что в душе должно быть прозрачным, как хрусталь. И все же теперь я не была бы способна поступить так, как я поступила тогда... Я разделила картошку на пять равных долей и себе взяла лишь одну: остальное предназначалось Лотарю, его матери, Миньке Слоновскому (как его другу и кузену) и... Елене Греку (просто, как землячке).

Это была последняя картошка, доставшаяся мне в Нарымском краю.

Ох! И нелегко же она мне досталась!

А Лотарь и Минька это воскресенье провели в Черкесове — попивали молоко, ели рыбу, творог, сметану... На мою долю они «не догадались» чего-нибудь купить: то ли больше не нашли, то ли денег не хватило...

Но тогда я еще не умела отличать эгоизма от необходимости.

Не могу сказать, что я была ненаблюдательной. Просто иногда недостаточно увидеть, чтобы заметить! Вернее, понять увиденное. И труднее всего заподозрить в других то, на что сам не способен.

Я возмутилась, когда Елена Греку сказала:

— Очень бесстыдные здесь девушки! Особенно Аксинья: за миску похлебки... И даже не отойдут подальше, а прямо... рядом, у крыльца...

Увы, не только Аксинья, а и Мотя, Фрося, Нюра. Чего тут больше — голода или бесстыдства, — решить я так и не смогла.

Груня Серебрянникова — вольная. Она не была сослана, когда раскулачивали или проводили коллективизацию. Она представительница «местной аристократии», предки которой были сосланы в Сибирь за убийство еще при царях. Не то она вдова, не то мужа взяли в 37-м. Но у нее пятеро сыновей. Все от разных отцов и носят разные фамилии, к тому же птичьи: есть Ласточкин, Скворцов, Воронов, четвертый — не птичий и, наконец, пятый, Колька Орлов, который, по ее словам, сосал грудь до семи лет.

— Запрягу ему коня, нагружу в сани назем, а он отвезет на огород, раскидает, а как вернется, кнут за пояс и идет ко мне: «мамка, титьку!»,— рассказывает она с какой-то особой гордостью.

Турыгины — ссыльные. Должно быть, видали лучшие дни.

Отец — в прошлом часовых дел мастер — начитанный, образованный, но «убитый судьбой» человек. Он и вся его семья — обреченные люди: здоровье у всех подорванное, а в тайге выживают лишь сильнейшие.

Пашке — 18-й год, и далеко зашедший туберкулез. Лесоруб. Обожает книги, и сам немного поэт. И художник... рисует жилочкой на песке (бумаги нет, как нет и глины, почва там — песок и торф).

Шуре шестнадцать, и тоже туберкулез. Любит петь очень слабеньким, но верным голосом. Замечательная рассказчица: говорит плавно, красиво и очень образно. Работает тоже в лесу.

Володька, одиннадцати лет, на редкость одаренный мальчик с пытливым умом. «Ах! Если бы я мог учиться! И еще рисовать... Тетенька, давайте говорите со мной по-немецки — я выучусь, ей-богу».

И правда, работая неподалеку от меня, он постоянно меня расспрашивал и вскоре уже мог кое-как склеивать немецкие фразы.

Зимой он работал кольцевиком — носил почту из Суйги в Усть-Тьярм — 55 км. Встречались мы редко, и он с такой грустью говорил: «а я начинаю забывать немецкий. Так жаль!»

Есть еще Вася — левша, лет шести. Хилый, с большими ушами и умными глазами. Он и мать — всегда больная, грустная женщина — из барака не выходили. Поражало, как этот юный философ мог часами болтать босыми ногами, монотонно повторяя:

— Исть охота, а исть — нечего!

Колька Орлов, которому было десять лет, в лесу не работал. Но он колол дрова для кухни. В свободное от работы время он любил играть с Володькой Турыгиным. И Груня Серебрянникова ему выговаривала:

— Сколько раз я тебе запрещала играть с Турыгиным. Он тебе не пара. Он — ссыльный, а ты — вольный.

Меня так поражала эта кастовость!

Так постепенно я убеждалась, что в стране, в которой мне суждено было проживать и которая претендует на звание «бесклассового государства», существуют не только резко разграниченные классы, но и что между этими классами, вернее кастами, глухая стена враждебности и недоверия.

Где-то, наверху — господствующий класс, «класс угнетателей». К ним я еще не успела присмотреться и соприкоснулась с ними лишь дважды: когда они руководили изгнанием нас с мамой из родного дома, и когда они руководили «великим переселением народов» в телячьих вагонах из Бессарабии (и как в дальнейшем я узнала, из Литвы, Латвии и Эстонии).

Ссыльные тридцатых годов. Это очень пестрый контингент — несчастный, запуганный. Большая часть — с Украины или из Алтайского края. Глубокие старики и молодежь. Люди 40 лет редки. Много женщин с детьми. Как мне после объяснили, мужчин похватали в 37-м году.

Там-то, в Нарымском крае, я и услышала впервые о 37-м годе, когда по рекам шныряли катера — «черные вороны», и люди по ночам вздрагивали, заслышав рокот мотора.

Должна признаться, что когда в Бессарабии мы читали об этом в газетах, то до нас это не доходило, равно как не доходило, что во время коллективизации людей высылали целыми семьями в Сибирь.

— Наверное, совершили преступление — поджог, убийство, что ли, а потому и выслали. Кто поверит, что наказывают без вины.

Равно как не верили, что в 33-м году на Украине был голод.

— Слыханное ли дело — на Украине голод? Да Украина всю Россию прокормит и еще для экспорта останется! Все это капиталисты от зависти клевещут.

Да-с! Поверишь лишь тогда, когда тебя самого жареный петух в ж... клюнет!

Но был еще один «класс», положение которого было для меня не совсем понятным.

Как-то к нам пригнали молодежь 17—18 лет.

Сразу бросалась в глаза некая порода — черты лица, фигура, посадка головы, тонкие руки с длинными пальцами. Обуты они были в веревочные лапти или чуни и в колхозную дерюгу, тем неожиданней было слышать, когда они пели... романсы Чайковского, Глинки или оперные арии... Разговорная речь была уже сильно засорена сибирским диалектом и матюгами, но в ней проскальзывали книжные обороты речи и неожиданные для тайги слова. И ко всему этому они были... неграмотны, или, в лучшем случае, безграмотны.

Следует добавить, что развратничали они на глазах у всех и к тому же закатывали сцены ревности.

Что привело их в Сибирь и что довело их до такого состояния — осталось неясным. Говорили, что это дети, потерявшие родителей и «усыновленные» колхозом.

«Потерявшие»! Умерли от голода в 33-м? Тогда, однако, прежде всего, умирали дети. Погибли в 37-м? Или, быть может, где-то живы, но в тюрьме, а детей просто отобрали? Как у наших женщин отобрали мужей, сыновей?

Много непонятного встречала я. Кое-что поняла после. Но как поют Катя — «Ночь тиха» или Толя Гусев — «Средь шумного бала», — этого я забыть не могу.

И все же хотела бы понять...


Дорога в Усть-Тьярм. В Харске. Рыбная ловля. Философия старика Лихачева

Сезон лесоповала в Анге подходил к концу. На зиму нас должны были перегнать на другую лесосеку. Куда — еще нам не объявляли, и пока что меня и Груню Серебрянникову откомандировали километров за сорок в Усть-Тьярм.

С наступлением морозов большая часть болот и речек замерзала, и надо было подготовить дорогу — зимний путь, по которому зимой подвозят сено из Анги в Усть-Тьярм для лошадей лесовозчиков.

«Дорога» — это не то слово, но... другого я не нахожу для того, чтобы объяснить то, что ее заменяет. Еле заметная тропа вьется так называемым «кыргызовым болотом» — болотом, покрытым кочками — крупными, поросшими осокой и змеевиком. Кочки похожи на «голову папуаса». Кругом— жидкая и глубокая грязь. Если оступишься — весь сапог погружается, а «головы» качаются, как будто на шее. Редкие, чахлые, кривые сосны; там, где поверхность гладкая — «зыбун» — незамерзающая трясина.

Когда же дорога проходила по песчаным гривам, поросшим сосной, то продвигаться можно было почти беспрепятственно, зато в еловом лесу работы было по горло: корни елей не держатся в песке, и при малейшем ветре деревья валятся, подымая на корнях подобие стенки — вроде гигант­ского гриба. Сдвинуть с места эти деревья невозможно, и приходится выпиливать сутунок достаточной ширины для прохождения саней, затем при помощи стягов откатывать сутунок к краю дороги.

Утомительная и весьма трудоемкая работа!

Предполагалось, что пробудем мы в пути дней 4 — 5, и продукты нам выдали на неделю. Вот что нам дали: по одной буханке хлеба, по стакану пшена, одну соленую щуку на двоих: Груне — голову, мне — хвост.

Даже трудно поверить, что на таком пайке можно работать несколько дней... причем ночевать под открытым небом в летней одежде и сапогах, даже без рукавиц! Но я была рада: хоть какое-то разнообразие.

Хорошо, что моим «ментором» была опытная сибирячка, выросшая в тайге, среди болот. Без нее я бы замерзла на первом же ночлеге... если не утонула бы до того в зыбуне...

Когда мы вышли, зима еще не вступила в свои права. Подмерзало. Мела поземка. К вечеру сильно приморозило. Мы, особенно я, промокли чуть ли не до пояса.

Счастье, что Груня была не только хорошим проводником, но и опытным лесовиком. Она уверенно указала место для ночлега. Пока я рубила еловый лапник и связывала — старательно, но неумело — шалаш, Груня свалила две смолевки-сухостоины, распилила их и обтесала так, что, положенные рядом, они вплотную прилегали одна к другой и были обращены комлями чуть вверх и в сторону шалаша. Несколько смолевых щепочек — и огонь запылал между обоих бревен, и жар почти без дыма потянулся в наш шалаш. Вскоре мы не только обогрелись, но разомлели от приятной теплоты. Мы разулись и обсушились, вскипятили в кружках воду, и тогда я вполне оценила по достоинству это сибирское изобретение (название его у меня ускользнуло из памяти). И еще я поняла, какое это блаженство — попить кипятку (его почему-то здесь называют чаем).

Наутро мы убедились, что наступила зима. Мороз был 18 — 20°. Мы быстро шли и еще быстрее расправлялись с валежником, преграждавшим путь. Надо было во что бы то ни стало добраться до Торгаевского балагана, — среднее между сторожкой и шалашом,— некогда построенного черкесовским охотником Торгаевым.

В щели дуло, в окне не было стекол, но окно мы заткнули сеном, растопили печурку, вскипятили воду. Здесь я съела последний остаток хлеба. Осталась лишь кожа от соленой щуки, которую я весь следующий день сосала, чтобы обмануть щемящий голод.

Незадолго до полуночи к балагану подъехал лесной объездчик. Тут-то я впервые увидела то, что в Сибири называется «выстойка».

Потную, тяжело водящую боками лошадь привязывают коротко, высоко задрав голову, к дереву и оставляют ее так часа на два. Она стоит вся заиндевелая, кучерявая от мороза. На морде намерзает борода из сосулек. Лишь после такой «выстойки» лошадь поят, кормят и иногда вводят в стайку, загончик, хотя сама стайка — несколько досок — почти не меняет ее положения.

Удивительнее всего то, что сибирские лошади на редкость крепки и здоровы.

На 4-й день мы дошли до Усть-Тьярма. Последний день я подкрепилась лишь брусникой, которую добывала из-под снега. Это, может быть, вполне удовлетворяет куропаток, но для меня было явно недостаточно.

Груня решила остаться еще на два дня в Усть-Тьярме. Я же на следующий день еще задолго до рассвета пустилась в обратный путь со смутной надеждой хоть чего-нибудь поесть, хотя паек мне был выдан на неделю.

С собой я взяла лишь топор... и тот показался мне ужасно тяжелым. В глазах рябило от голода и усталости! Но вот вдалеке замаячил барак.

Увы. Он был пуст.

Нетопленая печь, снег на полу...

Трудно было уснуть. Голод разрывал внутренности, а усталость разламывала кости. В довершение беды мороз жег и царапал, как когтями, и не было сил сходить в лес за дровами.

Но все же я забылась тяжелым сном с кошмарами.

Утром я поплелась в Харск.

Население нашего барака, очевидно, эвакуировалось накануне. Следы не успело замести, и я шла по хорошо утоптанной тропе.

К полудню добралась до Харска.

Рабочих бараков там не было, и наших бессарабцев распределили по избам. В конторе мне сказали, что я должна поселиться у Ивана.

Там же я застала Анну Михайловну с Лотарем.

От избы осталось кошмарное впечатление: темно, грязно, воняет, и все копошится от тараканов, а ночью — еще и от клопов.

Как-то, еще в Анге, одна из дочерей Лихачева сказала:

— В Усть-Тьярме хорошо — живешь в бараке, своя койка, тумбочка на двоих — житуха! А вот когда расселяют по квартирам, как, например, в Харске — ох, как не люблю! Нет хуже квартир!

Но у меня к баракам было какое-то отвращение. Всегда в толпе, на глазах у всех... Что-то от казармы и от стада... На квартире, казалось мне, лучше: как-никак — в семье.

Вот в Харске мне и пришлось пересмотреть свои взгляды и отказаться от предубеждений. Спору нет, плохо в бараке, но на квартире хуже.

Но нам еще повезло: хозяева наши были сердечные люди. Больше того! Благодаря их великодушию мы смогли хоть один раз поесть досыта.

Впрочем, великодушие было не так уж велико: просто хозяин был не настолько голоден, чтобы съесть ту часть лошадиных кишок, которая досталась ему от издохшей в леспромхозе лошади. Эта конская требуха, неочищенная от содержимого, сперва немного протухла, а затем замерзла. Хозяин не стал с ней возиться и уступил ее нам с Лотарем.

Анна Михайловна — хоть и «профессор» кулинарии — наотрез отказалась от попытки изготовить изысканное блюдо из этих кишок, так что пришлось мне взяться за дело.

Труднее всего было разморозить кишки — что я сделала у проруби на реке Хар. Дальше пошло все гладко: я их вычистила, выскоблила, вывернула, прополоскала — и надо было видеть, как мы с Лотарем уплетали за оба уха это варево! Варила я его в чугунке без дна. Дно я вставила... деревянное и варила, обкладывая чугунок углями.

Ох и наелись же мы... Анна Михайловна не могла побороть отвращения... Мы же с Лотарем не могли оторваться от чугунка, пока его не опорожнили. От еды мы разомлели и еле дышали.

— Давайте условимся, — сказал Лотарь, — условимся ежегодно отмечать число 11 ноября, когда мы в первый раз поели досыта! Увы! Правильней было бы сказать — в последний раз...

— В воскресенье будет полнолуние,— сказал наш хозяин,— мы с Петром Чеховым пойдем ночью рыбачить. Если хочешь, попытай счастья и ты.

— Разумеется, хочу! Но... ведь надо какие-то снасти?

— Э! Да ты не понимаешь! Нынче снега мало выпало. Лед толстый, рыба задыхается. Мы кое-где пробьем лунки — рыба туда, и подойдет дышать. Кроме того, мы знаем, где родники: там лед тонкий — воздух просачивается. Есть места — ударь каблуком — и дыра! Вот из таких лунок рыбу черпаком знай выгребай на лед. Ну, а которая от нас увильнет, то она опять к лунке вернется. Сможешь ее поддеть — твое счастье!

Разумеется, не сказать этого Лотарю было бы не по-товарищески (Миньки уже не было: он вернулся в Суйгу). Лотарь сперва с восторгом согласился... Когда же дошло до дела... После целого дня работы, когда все тело разломило от усталости... Под шерстяным стеганым одеялом (он спал с матерью) так тепло, а мороз лютый! Градусов 30, должно быть... А там еще промокнешь, да на таком морозе... бррр!

Нет! Ни за что он не пойдет! Под маминым одеялом так уютно! И я пошла одна, захватив мешок.

Ночь была неправдоподобно красивой. Луна до того ослепительно-яркая, что звезд на небе почти не видно; зато на снегу загорались и переливались разноцветными искрами тысячи звезд. Полное безветрие. Сосны и ели не роняют снега. Лишь изредка гулко треснет дерево и опять тишина, да снег под ногами хрустит.

У Ивана и Петра «черпаки»: к держаку прикреплен круг из черемухи и на него натянут кусок сети. У меня — ничего в руках. И пустой мешок.

Вот лунка. Разбив тонкий, как стекло, лед, они, быстро и ритмично погружая в прорубь черпаки, выбрасывают на снег трепещущих рыбешек. Чебаки и окуни, реже — щучка, ерши... Идут дальше. Так — во второй, третьей лунке... Вот они подходят к месту, поросшему тростником, возле крутого берега. Здесь ключи, лед тонок и, кроме того, тростники служат отдушинами.

Петро просто каблуком пробивает лед. Рыбы под ним — видимо-невидимо, и они начерпали две изрядные кучки.

Присмотревшись к этой процедуре, я, уловив, в чем суть дела, вернулась к лункам и принялась ловить рыбу... просто руками!

Рыба скользкая, ухватить ее трудно. Зато если опустить в воду обе руки с растопыренными пальцами и поддержать ими рыбу, то получается неплохо, и моя доля улова быстро растет.

Но я увлеклась: там, где были родники, я при свете полной луны увидела большущую рыбину и, забыв об осторожности, погрузила руки по самые плечи.

Ура! На льду трепыхалась щука килограмма на три с половиной, а то и более!

Знай наших! Чем я не рыбак! И, в восторге от своей удачи, я забыла об осторожности. Вот возле мыска, круто спускавшегося вниз, стоят тростнички. Должно быть, тут лед тонок. Я его пробью — и рыба моя!

Увы! Лед оказался слишком тонким, и не рыба попала ко мне, а я — к рыбам!.. По счастью, воды там оказалось чуть выше колен, и я благополучно выкарабкалась. В проруби рыбы так столпились, что я и не думала о морозе, о том, что промокла: я устремилась к воде и стала вы­брасывать рыбу на лед. Но... мороз вновь напомнил о себе, когда охотничий пыл стал ослабевать. Я не решилась скинуть сапоги, так как опасалась, что они задубеют и я не смогу их надеть.

После неосторожности я совершила глупость: я попыталась, задрав кверху ноги, вылить воду из сапог. Вода из сапог вылилась... вернее— перекочевала в мои брюки и даже проникла под мышки.

Чтоб не замерзнуть, пришлось поспешить домой. Но цель была достигнута: мешок был полон мелкой рыбешкой, и поверх нее я уложила мою «гордость рыболова» — крупную щуку.

Я мечтала об отварной щуке. Разумеется, мне бы и в голову не пришло съесть её самой! Мы бы ее ели втроем — душистую уху. Это не протухшие конские кишки, а свежая, пойманная мной, причем пойманная прямо руками, щука.

Весть о моей удаче распространилась по Харску. И тут-то мое представление о взаимной выручке и святости товарищества выдержало серьезные испытания.

Ко мне подошла Анна Михайловна и несколько смущенно сказала:

— Ах, Фросиньна! Мы с Лотарем в такой беде, что никто, кроме вас, нас выручить не может. У нас нет ни копейки денег, и с этим переездом туда-сюда мы ничего не зарабатывали. Нам не на что выкупить свой паек!.. А тут одни соседи хотят справить именины и просят продать им эту щуку — на заливное...

Даже если бы я не увидела в ее глазах мольбы, я бы ей никогда не отказала...

Я протянула ей щуку и сказала: «Продавайте!» и отвернулась.

Еще тогда, когда плыли в Ангу, мы однажды заночевали на берегу Старицы. Все побрели в поселок на берегу Чулыма, а возле лодки остались ночевать старик Лихачев, наш проводник, его младший сын Илюша— курносый паренек лет двенадцати-тринадцати, и я.

Спасаясь от комаров, мы развели костер и, разумеется, вскипятили чай, то есть кипяток.

У меня был сахар — последние 6 кусков, и я разделила поровну на нас троих. Лихачев взял сахар, повертел его в руках и как-то странно посмотрел на меня.

Когда мы попили чаю, он заговорил:

— Слушай, Фрося, что я тебе окажу: береги для себя то, что у тебя есть! Тебе предстоят тяжелые лишения, и никто тебе не поможет. Я взял твой сахар — я его, может быть, годами не видел! И ты здесь его не скоро увидишь...

— Этих нескольких кусков мне до самой смерти все равно не хватило бы... И, кроме того, скучно глодать свою кость и рычать на всех, как собака...

— Это так! Но жизнь здесь хуже собачьей: собаку пожалеют, а волку не на что надеяться и не на кого... Запомни мои слова: никогда и ничем не делись. Скрывай свои мысли, неосторожно высказанное слово может быть обращено против тебя и погубить тебя; скрывай, если тебе в чем-нибудь повезет: тебе могут позавидовать и погубить тебя; скрывай боль, скрывай страх, страдание и страх сделают тебя слабой, а слабых добивают; таков закон волчьей стаи! Скрывай радость, в нашей жизни так много страдания, что радость подозрительна, и ее не прощают, но прежде всего скрывай каждый кусочек хлеба: ты скоро поймешь, что наша жизнь — на грани голодной смерти, и тебе так же придется кружить в заколдованном кругу: чтобы заработать кусок хлеба, надо затратить много сил, а чтобы сохранить силу, надо съесть тот хлеб, что ты заработал. Голод будет твоим постоянным спутником. За спиной притаилась смерть: от нее не жди пощады! Она не прощает слабости; а силы у тебя скоро отнимет голод. И в борьбе со смертью и голодом никто, кроме тебя самой, тебе не поможет!

Должна признаться, что жизнь не опровергла ни одного из постулатов Лихачева, но... слава Богу!.. я, к счастью, продолжала делать свои ошибки и не прониклась его мудростью.

Мы покидали Харск без сожаления. И, разумеется, не только потому, что ужасно надоели клопы, от которых горит все тело, и тараканы, запах и шуршание которых вызывали тошноту, а щекочущее прикосновение заставляло вздрагивать от омерзения, и не оттого, что вся семья нашего хозяина непрерывно так или иначе услаждала наш слух: младенец не ревел лишь тогда, когда мамаша хриплым голосом его убаюкивала:

Ах ты Коля-Николай, ты собакою не лай,

Ты коровой не мычи, ты, мой Коленька, молчи!

Дочки пели пошлые частушки городского типа:

На столе стоит стакан, под стаканом — таракан;

Если хочешь познакомиться — подари мне сарафан.

А папаша постоянно мурлыкал унылую песню и прерывал это мурлыканье лишь для того, чтобы материться. Впрочем — беззлобно.

Возле Харска настоящего лесоповала уже не было: весь лес был давно уничтожен. Местные жители, старожилы, обосновались и обжились так давно: были у них коровы (за которых, впрочем, платили убийственный налог, и не только молоком, но... мясом и кожей: 16 кг мяса и 1/4 кожи в год... с живой коровы!); были огороды, на задах, за домами. Упорно внося удобрение, создавали на песке почву (при мне эти огороды наполовину урезали — просто велели забросить, чтобы вынудить людей работать в лесу, хотя леса-то и не было); они рыбачили и охотились, всячески изворачиваясь, собирали грибы, ягоды, кедровые орехи... Одним словом, местные жители боролись с голодом... и водили за нос Смерть. А на что было рассчитывать нам? Один раз — да и то случайно — выручила щука. А дальше?

И вот мы идем гуськом по первому глубокому снегу. Впервые видела я хвойный лес зимой, и он меня буквально очаровал! Но по мере того как усталость брала свое, мы все более и более становились похожими на отступающих наполеоновских солдат...

Картина оживилась лишь тогда, когда мы подошли к трясинам, ненадежным даже зимой (некоторые из них вообще не замерзали). Лошадей нельзя было перевести и их... перетащили, повалив и связав им ноги. Несколько человек расходились веером и тянули за веревки лошадь, привязанную за недоуздок, за ноги и за хвост. Груз переносили вручную и затем вновь навьючивали.

Тогда мне вспомнился рассказ, показавшийся неправдоподобным, о том, как сторож из Усть-Тьярма (летом там, кроме сторожа, никого нет) доставил туда из Суйги корову.

90 километров везли несчастную Буренушку, связанную «по ногам и по рукам» в обласке (долбленка из вербы), перетаскивали из речки в речку. Поистине живется невесело и людям и животным в этом жутком краю!

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19

Скачать, 674.13kb.
Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru
Разработка сайта — Веб студия Адаманов