Загрузка...
Категории:

Загрузка...

Ю. В. Мельникова история и миф в творческом наследии а. Ф. Лосева

Загрузка...
Поиск по сайту:


страница10/12
Дата09.03.2012
Размер2.36 Mb.
ТипМонография
3.2 «История античной эстетики» как факт гуманитарной науки 1960-1980 гг.
Подобный материал:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
^

3.2 «История античной эстетики» как факт гуманитарной
науки 1960-1980 гг.



Считается, что восьмитомная «История античной эстетики»
А. Лосева является наиболее фундаментальным трудом ее автора. Произведение уникально по масштабности исследуемого материала и скрупулезности источниковедческого анализа как в отечественной, так и в зарубежной историографии античности. Его публикация растянулась на тридцать лет: в 1963 году был опубликован первый том («Ранняя классика»), а последняя книга восьмого тома («Итоги тысячелетнего развития») лишь в 1994 году, уже после смерти ученого.

В 1986 году А. Лосеву была присуждена Государственная премия за первые шесть томов ИАЭ. Но широкого общественного резонанса данная работа не вызвала ни разу на протяжении всего периода публикации. Этим она отличается от нашумевшей «Эстетики Возрождения» (год издания – 1978), которая активно обсуждалась, критиковалась, приветствовалась в научной и публицистической среде
1970-1980 гг.500.

Результат поиска полноценных рецензий на ИАЭ можно признать практически нулевым, т.к. все обнаруженные статьи квалифицируются не более чем, как отзывы на отдельные тома ИАЭ, по преимуществу положительного свойства. Очевидно, что подробное изучение и критика ИАЭ – многотрудное и длительное предприятие, требующее продолжительного времени и усилий множества специалистов.

Возможно, еще не настала пора «взгляда со стороны» по причине недостаточной исторической ретроспективы. На сегодняшний день историографическая ситуация вокруг «Истории античной эстетики» исчерпывается небольшим количеством положительных отзывов, как правило, не принадлежащим перу профессиональных историков501.

Характерно, что подавляющее большинство (четыре из шести) указанных отзывов относятся к тем томам ИАЭ, которые посвящены эстетике эллинизма, что же касается первых томов произведения, то о них идет речь в краткой газетной публикации И. Нахова. Статью в немецком философском журнале вообще может считать обзорной, т.к. она повествует о первых шести томах ИАЭ в целом.

Для составления общего представления о существующих отзывах, на наш взгляд, достаточно привести одно характерное высказывание. Вот как пишет Л. Бежин об издании ИАЭ: «Уникально оно и систематичностью охвата явлений древнегреческой и древнеримской культуры, и фундаментальностью научного аппарата, и новаторской
смелостью суждений, и пластической гибкостью языка, остроумием, блеском и, наконец, попросту своим небывалым объемом»502.

Авторы статей не скупятся в перечислении достоинств лосевского исследования: новаторство и современность методологии, блестящий синтез историко-философской и филологической работы503, углубленный анализ источников и стремление выйти за рамки привычных стереотипов исторического восприятия504, особое внимание к переходным, синкретичным явлениям античности505 и многое другое. Единственная рецензия, содержащая критические замечания, принадлежит А.В. Семушкину, признавшему наличие в ИАЭ ряда дискуссионных моментов («сведение эстетики раннего стоицизма к науке о слововыражении, квалификация неоплатонизма как философии римского цезаризма, эстетическая дедукция античного рабовладения, трагическое истолкование эстетики скептиков»)506. Важно обратить на это обстоятельство особое внимание, т.к. указанный исследователь критикует не частные интерпретации А. Лосева, а не соглашается с некоторыми его принципиальными положениями, конкретнее, с «эстетической дедукцией рабовладения» и положением об интеллектуальной реставрации мифа в неоплатонизме507. Но в рамках данной рецензии не проводится какая-либо аргументированная полемика, скорее констатируются некоторые спорные моменты лосевских разработок. Описанная выше ситуация дает все основания констатировать историографическую малоизученность ИАЭ Лосева и согласиться с мнением А.А. ТахоГоди о том, что, несмотря на популярность опубликованных работ, «по-настоящему его еще не изучали»508. Поэтому исследовательская гипотеза, заявленная в самом начале третьей главы, обоснована и с позиции новизны подхода, и с позиции необходимости изучения лосевского наследия.

В определенном смысле ИАЭ можно считать тем трудом А. Лосева, который продолжил и фактически завершил историко-философскую интерпретацию античности, начатую еще в «Очерках античного символизма и мифологии». Автор по-прежнему видит своей главной целью создание «единого культурного типа» на основе античного материала. Для ее достижения А. Лосев формулирует ряд принципиальных теоретических положений, которые, по его мнению, закладывают основание во всякое понимание античности в качестве самостоятельного исторического феномена.

Решение данной проблемы А. Лосев начинает с рассмотрения вопроса о соотношении экономического базиса и общекультурной надстройки в античности. Он пишет, что «кардинальный вопрос всей теории античной культуры – это вопрос о существенной связи взаимоотношений рабовладельческой формации с возникшей из нее культурой [курсив – А. Л.]»509. В последнем томе ИАЭ он существенно уточняет формулировку, обращая внимание на тот факт, что культурные проявления хоть и произрастают из определенного базиса, но не сводятся к нему в абсолютном порядке. Задача же исследователя состоит именно в том, что необходимо установить «существо» их связи для создания цельного облика исторической эпохи510.

Следуя намеченной цели, А. Лосев характеризует античное мировоззрение как такое, при котором «человек и его духовная жизнь строятся… по типу вещей, по типу физического происхождения физических тел»511. В его основе лежит тезис «производственно-технического вещевизма и телесности», с помощью которого возможно реконструировать весь комплекс античного наследия от религиозных воззрений до общественно-политической жизни512. Данный принцип, по мнению автора, есть законное следствие базисных отношений между рабовладельцем и рабом, исключающих понимание человека как личности и определяющих его в статусе вещи513. Впоследствии А. Лосев уточнит, что античность не была лишена понятия личности совсем, скорее она выработала ее «атрибутивное понимание», при котором личность понимается не как тождество идеи и материи, а как преобладание одного из составляющих элементов (в данном случае, очевидно, материального)514.

Именно «атрибутивное понимание» человеческой личности характерным образом формировало отношения в рамках экономического базиса. Дело в том, что рабовладелец в системе производственных взаимоотношений может обладать лишь функциями «организации и эксплуатации», что исключает преследование личностных целей и ограничивает его потребности непосредственными благами, которые могут быть почерпнуты из окружающего мира. Раб также безличен, его единственное предназначение – «дать свой максимально жизненный, максимально производительный эффект»515. Это означает, что «господин может лишь приковать раба к его физической силе, ограничить его одними физическим возможностями и извлекать из такой живой “вещи” максимально эффективный вещественный же результат». Таким образом, сущность базисных отношений при античной форме рабовладения сводится «к стихийно-естественному возникновению вещей одной из другой»516. Это приводит Лосева к выводу, что вся античная культура является ни чем иным, как «абсолютизированием [курсив мой – Ю. М.] естественно-необходимого течения вещей в их совершенно непосредственной данности и в максимально возможной для них производительности»517.

К подобному разрешению вопроса о формационной специфике античности автор будет аппелировать на протяжении практически всей ИАЭ в целях объяснения любого культурного явления из древнегреческой или древнеримской истории. С наибольшей ясностью это проявится в завершении исследования, когда А. Лосев приступит к формулированию своих известных двенадцати тезисов об античной культуре. В качестве иллюстрации приведем самые яркие из них.

Тезис 1. «Античная культура основана на принципе объективизма»518.

Тезис 2. «Античная культура – это материально-чувственный космологизм»519.

Тезис 4. «Античная культура – это абсолютизированный космологизм»520.

Тезис 7. «Античная культура – это космология совершенства, гармонии», поэтому она скульптурна521.

Тезис 8. «Античная культура основана на внеличностном космологизме»522.

Тезис 11. «Античная культура есть чувственно-практичный космос», где даже искусство имеет статус «техне», а Платон именует творца космоса демиургом, т.е. мастером, ремесленником523.

Тезис 12. «Античная культура представляет жизнь как театральную сцену, где люди живут по законам необходимости и являются «сома» (хорошо организованными, живыми телами)»524.

Таков был, по мнению А. Лосева, результат опосредованного, но очень существенного (в терминах автора  структурного525) воздействия базиса на надстроечные явления. Естественным образом это отразилось и на характере античной мифологии и рефлексии. «Античность дошла до учения о самодовлеющем чувственно-материальном космосе и была убеждена, что уже обладает вечным и абсолютным идеалом. В этом и заключается абстрактность и пассивная созерцательность рабовладельческого интеллекта. Этот интеллект не идет дальше обобщения живых вещей. Он не способен создавать эти вещи, а способен только их мыслить и обобщать. Вещь в античности настолько всемогуща, что даже и боги оказываются не в состоянии создавать эти самодовлеющие вещи… Античные боги сами оказываются порождением земли, т.е. не они создают мир, а мир создает их самих»526.

В приложении к непосредственно сформулированной тематике исследования (т.е. к истории античной эстетики) проясненная автором телесно-ориентированная сущность древнегреческого мировоззрения предполагает вполне специфический эстетический предмет (заметим, при отсутствии ее рефлексивной выделенности из общекультурного поля). Таковым выступает «материальное, вещественное и стихийное бытие, организованное в своей полной непосредственности и оформленное в меру своих чисто физических возможностей», другими словами, это «материально-чувственный и живой космос, являющийся вечным круговоротом вещества»527. Добавим, что А. Лосев постоянно настаивает на изучении именно эстетической предметности, будучи уверен в двух обстоятельствах. Во-первых, он считает, что вся античная философия занималась вопросом о соотношении идеи и материи, т.е. проблемой выражения, проявления одного в другом, а значит, она была эстетичной по определению528. Во-вторых, практически каждая область общественной жизни может стать источником эстетики, ибо последняя впитывает и концентрирует специфику любой социально-исторической конкретики529.

Подтверждение идеи о базовой эстетичности античного миропредставления А. Лосев обнаруживает в специфическом отношении к феномену искусства. Он пишет о том, что в данную эпоху наибольшую ценность получали те произведения искусства, которые были выполнены в русле максимальной подражательности натуральному образцу530. Поэтому учение о «мимесисе», т.е. подражании (о котором в отчетливой форме говорится уже у Платона531), выглядит здесь вполне естественным. Отсюда становится понятным, почему А. Лосев пишет о том, что античное искусство находилось «на службе у вещей». Объяснение тому кроется во все тех же телесно-вещественных интуициях древнегреческого мировоззрения. Таким же закономерным следует признать другое лосевское утверждение, согласно которому «наивысшим и совершеннейшим произведением искусства является в античности космос»532. Специфическая для античности эстетичность, по мнению автора, должна быть всегда выводима и определяема базовой идеей телесности, которая так и не позволила античному гению дойти до пределов «чистой незаинтересованности» новоевропейской эстетики и даже идеальность представляла материальным образом (вспомним феномен скульптурности платоновских идей)533.

Постулируя эстетичность и телесность в качестве основополагающих категорий античного мировоззрения, А. Лосев определяет древнегреческий феномен красоты как синтез пластичности и предельности, который представлен богами античной мифологии. Ученый пишет, что античные боги и демоны, обладая особо тонкой материальностью, являлись «предельными обобщениями» вещественных стихий и служили «утверждениями, обоснованиями» чувственного космоса534. Все это может обозначать только следующее: «Античная эстетика с этой точки зрения оказывается, в последней своей основе, античной мифологией [курсив – А. Л.]. Каждый бог есть бесконечно обобщенное бытие данного типа, смысловой принцип данной сферы бытия. Но он в то же самое время есть живое человеческое тело. Этот бог пластичен, он – скульптурное изваяние, вечная статуя, вечный скульптурный прообраз и идеальная модель для всего совершающегося в пределах соответствующей области бытия»535. Таким образом, автор формулирует тот окончательный принцип исторического освоения античности, с помощью которого он и планирует детализировать изучение соответствующего материала. Указанная детализация необходима и закономерна, т.к., по мнению Лосева, общетеоретический принцип не дает возможности рассмотреть его конкретное историческое преломление. Кроме того, с динамической точки зрения актуализация основополагающих интуиций античности всегда носила своеобразный, присущий только данным историко-культурным условиям характер536. Это позволяет автору ИАЭ выделять этапы и периоды в развитии мифа, которые свидетельствуют об исторической трансформации первоначальных мифологических представлений.

Итак, можно засвидетельствовать следующий ряд лосевских фундаментальных идей исторического понимания античности:

  1. Рабовладельческий базис структурно определяет веществен-ный, материальный и объективно-ориентированный стиль античного мировосприятия.

  2. В такой мировоззренческой системе основным предметом реф-лексии и творчества становится чувственный космос, который на микроуровне заменяется феноменом пластически-организованного человеческого тела.

  3. Идеи пластичности, гармоничности, совершенства (эстетичес-кий модус) в сочетании с философскими абстракциями (интеллектуальный модус) генерируют историю античной мысли как историю мифологии.

  4. Данная история мифологии стадиальна в зависимости от степени усвоения и переработки первоначального мифического материала.

Обращаясь непосредственно к анализу мифа в ИАЭ, отметим наличие авторской периодизации применительно к античной мифологии, что изначально задает историческую направленность работы.

Ученый выделяет четыре основных этапа в развитии мифологии:

1) миф «сам по себе», или так называемая «наивная мифология», уже у Гомера получившая некоторую рефлективную обработку;

2) миф как гилозоистическое мировоззрение, воспринимающее мир в качестве одушевленного (но не антропоморфного) тела, управляемого некими высшими законами (= силами), нашедшее свое максимальное выражение в период греческой классики;3) миф как обоснование внутренне спокойной и самодовлеющей личности во времена раннего эллинизма (стоики, эпикурейцы, скептики);


4) реставрация мифа путем логики или диалектики, где его герои и сюжеты трансформируются в абстрактные категории (неоплатонизм позднего эллинизма)537. При этом А. Лосев весьма показательно обобщает предложенную периодизацию фразой: «Античность началась с мифологии и кончилась ею»538. Характерно, что сам автор не выдерживает выдвинутый им тезис до конца, поэтому можно проследить развитие двух противоположных друг другу тенденций.

Во-первых, специализируя миф в рамках античности, автор продолжает придерживаться того понимания мифа, которое было изложено им в сочинении «Античная мифология в ее историческом развитии». Здесь необходимо внести одну источниковедческую поправку: дело в том, что хронологически более ранним произведением является первый том ИАЭ, написанный автором еще в 1930 годы сразу после амнистии, но не прошедший в официальную печать. Согласно воспоминаниям А.А. ТахоГоди, увидеть свет этому произведению удалось лишь в 1963 году в урезанном виде и в качестве учебного пособия для вузов539. Следовательно, «Античная мифология…», опубликованная в 1957 году (т.е. изданная раньше, но написанная позже), скорее всего историографически закрепила ту интерпретацию мифа, которая была возможна и приемлема в рамках марксистской науки. По всей видимости, именно этим фактом объясняются некоторые расхождения между двумя произведениями, например, по вопросу периодизации.

Если в первом томе ИАЭ мифология в том или ином ее виде все же репрезентируется как мифология (гилозоистическая у Платона, утонченно-абстрактная у неоплатоников), то в «Античной мифологии...» она является таковой только до периода распада родовой общины, после чего заменяется сначала натурфилософией, а затем собственно высокой наукой или становится источником искусства540. Судя по всему, А. Лосев старался максимально приблизить свою концепцию мифа до уровня официально допустимой, дабы получить возможность напечататься. Об этом свидетельствуют так называемые «марксистские вставки» в текст ИАЭ, которые рассматривают любые социо-культурные явления как непосредственный результат определенных экономических отношений. Если вернуться к уже обозначенной периодизации мифа в ИАЭ, то можно убедиться в том, что «наивная мифология» есть продукт первобытнообщинной экономики, мифология гилозоизма же произрастала в условиях классического греческого рабовладения и т.п.541 На наш взгляд, подобные «вставки» характеризуются как более поздние вкрапления, о чем свидетельствует нижеследующая тенденция, указанная выше как противоположная.

Во-вторых, в ИАЭ присутствуют определенные указания на то, что ученый так до конца и не отказался от своей первоначальной идеи универсальности мифа в качестве общекультурной категории. Это подтверждается рядом буквальных лосевских оговорок в тексте. Например, характеризуя античный миф как «природный, физический», он противопоставляет ему миф средневековый и новоевропейский542. Напомним, что в знаменитой «Диалектике мифа» ученый очень выразительно описал миф Новой Европы как научно-механистический543. Поэтому-то и оказывается под сомнением вывод Лосева о разрушении мифа в эпоху упадка античной цивилизации544, скорее всего, можно говорить о падении именно античной мифологии как некой модификации мифа вообще. Косвенным подтверждением этой мысли служат общетеоретические рассуждения о сущности мифа в ИАЭ (заметим  не в «Диалектике мифа»). Автор пишет: «Миф есть, с точки зрения тех, кто его признает,  и объективное бытие, поскольку он изображает нечто реально происходящее, и субъективное, поскольку речь идет тут о происшествиях с личностями. Миф есть бытие социальное, а не просто природное... С другой же стороны, миф все же отличается от социальной жизни в ее внешне-историческом понимании тем, что дает эту социальность в плане чисто идеальном, как это идеальное понимается в ту эпоху»545. Именно поэтому миф возможен практически в любой исторический период, будь то насквозь религиозное средневековье или технократический ХХ век (отсюда христианские, научные, коммунистические и прочие мифологии).

Существует еще одно обстоятельство, которое позволяет говорить о «мифологическом базисе» ИАЭ. Речь идет о концептуальной зависимости (или обоснованности) эстетической области от мифа как такового. В понятийной иерархии самого Лосева эстетика является частным случаем универсальной дефиниции мифа. Если вспомнить процесс определения последнего, то авторская последовательность будет выглядеть примерно следующим образом. Существует два плана бытия любого человека: реальный и идеальный, которые в результате их символического перекрещивания рождают личность с большой буквы, причем личность поименованную, т.е. названную, и развитие этой личности в историческом времени и пространстве создает миф. Важным условием появления подобной личности выступает адекватное сочетание, условно говоря, ее идеи и становления, что, в свою очередь, возможно в рамках символической действительности, которая напрямую зависит от качества выражения этой идеи в конкретной человеческой жизни. Поэтому общая теоретическая цепочка выстраивается таким образом: символ  личность  история как слово о личности – миф. Очевидно, что в «Диалектике мифа» нет явного упоминания об эстетике, но позднейшие лосевские определения ее как «науки выражения» говорят сами за себя. Естественно, что существуют степени и уровни выражения, и символ в данном случае выражает именно то, чем он является по своей сути, т.е. он максимально отпечатывает внутреннюю сущность вещи, что в системе А. Лосева является принципиально важным критерием определения мифа546. Подобный теоретический контекст и обусловливает определенную идейную зависимость ИАЭ от первоначальной авторской концепции мифа. Мифологическая константа репрезентируется в исследовании органичным образом вследствие того, что ученый находит небезынтересный способ ее конкретно-исторической актуализации.

Он апеллирует к тому положению в общей теории мифа, которое связано с проблематикой личного начала. Если миф «есть в словах данная личностная история», то актуальнее всего он может быть представлен мифологией богов, которые одновременно репрезентируют и идеальную, и материальную сторону бытия. Доказательством этого предположения автор и занимается на протяжении всей ИАЭ.

Так, уже в первом томе, посвященном ранней классике, можно встретиться со следующими рассуждениями. Автор рассматривает сущность греческого идеала красоты через призму двух основополагающих характеристик: пластичности и предельности. Для ученого существует некое интеллектуальное затруднение: каким образом «самая красота, которая присутствует во всех прекрасных вещах и существах, но сама не есть ни один из этих предметов» в то же самое время есть вполне живое человеческое тело, т.е. наиконкретнейшая материальность? Решение оказывается закономерным и естественным с точки зрения античного мировоззрения. Наиболее обобщенная и наиболее реальная красота воплощается в греческих богах547. Так, например, Зевс есть прообраз неба, Посейдон  воды и моря, Гефест  огня и т.п. Естественно, что античная эстетика оказывается мифологией, причем мифологией пластичности, в которой соседствуют идеальные боги (как некие абсолютные принципы) и боги со всеми их пороками, страстями, семейными сценами (практически как обычные смертные)548. При этом А. Лосев замечает, что начало (миф в его непосредственности) и завершение (философия мифа у неоплатоников) процесса развития мифологии всегда сопровождалось тенденцией «использовать и осознать в мысли огромное интуитивное содержание» мифа549.

Именно поэтому мифологические интуиции в той или иной форме сохраняются на каждом этапе античной эстетики (и, шире, культуры). Если древнегреческое общинно-родовое устройство продуцировало магические фетиши и родовых героев, олицетворявших конкретно-мифологическую пластику, то уже классическое рабовладение создает утонченных героев во всем блеске их антропоморфности, а во времена кризиса полисной системы мифы становятся носителями абсолютных идей (Зевс, в соответствии с платоновской терминологией, как эйдос огня, Аполлон  света и т.п.)550. Следовательно, в нашу ближайшую задачу входит рассмотрение лосевских интерпретаций эстетических сюжетов античности с точки зрения их мифологической детерминированности.

Свой анализ эстетической действительности А. Лосев начинает с гомеровских эпосов, пропуская первобытнообщинный этап, который характеризуется пониманием мифа как системы родовых отношений, экстраполированных на весь окружающий мир551. В последующем подобный пробел компенсируется разработками «Античной мифологии...», но в рамках данного исследования указанная историческая форма мифа не получает достаточного исследовательского внимания. Итак, изучая уровень «мифологичности» Гомера, ученый констатирует два основных момента его преемственности по отношению к древней мифологии:

1) сохранение традиционного представления о природе как об одушевленном и малоконтролируемом нагромождении хаотических сил;

2) продолжающаяся зависимость человека от буйства природы (сюжеты, повествующие о кораблекрушении Одиссея или о столкновении речной стихии Ксанфа с Ахиллом)552. Прочтем описание одной из подобных картин в XXI песне «Илиады»:

…Река поднялась, волнами бушуя.

Вся, всклокотавши, до дна взволновалась и мертвых погнала,

Коими волны ее Ахиллес истребитель наполнил;

Мертвых, как вол ревущая, вон извергла на берег;

Но, живых укрывая в пучинных пещерах широких,

Их защитила своими катящимися пышно водами.

Страшное вкруг Ахиллеса волнение бурное встало;

Зыблют героя валы, упадая на щит; на ногах он

Боле не мог удержаться; руками за вяз ухватился

Толстый, раскидисто росший; и вяз, опрокинувшись с корнем,

Берег обрушил с собой, заградил быстротечные воды

Ветвей своих: густотой и, как мост, по реке протянулся,

Весь на нее опрокинясь. Герой, исскоча из пучины,

Бросился в страхе долиной лететь на ногах своих быстрых.

Яростный бог не отстал; но, поднявшись, за ним он ударил

Валом черноголовым, грозя обуздать Ахиллеса

В подвигах бранных и Трои сынов защитить от убийства.

Он же, герой, проскакал на пространство копейного лета…553.

Но, по мнению автора, гомеровский гений вышел за пределы «наивной мифологии», привлекая поэтические способы передачи действительности. Это становится возможным, когда человек начинает дифференцировать себя и окружающий мир, создавая тем самым некую ментальную границу, позволяющую в дальнейшем оформиться личности как таковой. Поэтому герои «Илиады» (Ахилл, Агамемнон) и особенно «Одиссеи» (в первую очередь сам Одиссей), при всей их зависимости от рода и судьбы, в определенном смысле индивидуальны554. Подобные выводы позволяют исследователю говорить о том, что у Гомера присутствует стремление понять и объяснить мифологические коллизии555. Помимо указанного стремления, А. Лосев обнаруживает в гомеровских эпосах (точнее в их более поздних частях) определенную тенденцию в понимании мифа, которая будет продолжена представителями античной классики, особенно высокой в лице Платона. Речь идет о преодолении антропоморфизма мифологии, которое у Гомера просматривается в некоторых эпизодах, где феномен красоты понимается почти в духе натурфилософии, т.е. не только как некая одушевленная телесность, но и как определенная материальная стихия556.

Наиболее отчетливо данная тенденция проявляется в наследии греческой классической мысли, и здесь А. Лосев буквально поименно исследует его в поисках доказательств. Так, например, рассматривая учение Анаксагора об уме, ученый определяет одновременно его традиционную мифологичностъ (ибо ум есть бытие абсолютное, а значит и божественное) и одновременно  процесс ее преодоления, что выражается в отсутствии антропоморфных описаний (т.к. ум является неким общим принципом, чье предназначение теперь   оформлять материальный космос)557. Сохранившиеся фрагменты Анаксагора гласят: «Вначале тела стояли [неподвижно], божественный ум же привел их в порядок и произвел возникновение вселенной… Бог был, есть и будет… Будучи умом, он привел в порядок все бесчисленные вещи, бывшие [раньше] смешанными… Он [ум] – тончайшая и чистейшая из всех вещей, он обладает совершенным знанием обо всем и имеет величайшую силу»558.

Еще в большей степени о подобном понимании мифа свидетельствует «Огненный Логос» Гераклита, репрезентирующий феномен красоты в форме «божественно-мировой мудрости, проявляющей себя в виде ритмически-размеренного протекания мировых, природных и человеческих процессов»559. Согласно Клименту Александрийскому,
Гераклит Эфесский говорил: «Этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий»560.
У Псевдо–Гиппократа эта мысль передается менее поэтично: «Теплейший и сильнейший огонь, который над всеми господствует… он правит всеми всегда»561. Демокритовские атомы, по мнению А. Лосева, также являются богами, которые существуют как «предельные обобщения материальных стихий» и ведут «блаженную жизнь вне всяких треволнений и вне всякого воздействия на мир»562. Читаем у Демокрита о том, что «бог есть ум в шарообразном огне»563. И ниже, опираясь на свидетельство Августина, «он [Демокрит – Ю. М.] полагает, что в стечении атомов находится некая живая и духовная сила», благодаря которой боги и наделяются своими божественными атрибутами564. Резюмируя, ученый подводит следующий итог: при потере старым мифом своего антропоморфного «облика» происходит абсолютизация физических стихий, которым «по наследству» передавались качественные параметры прежних богов, что фактически означало трансформацию божеств в отвлеченные принципы и закономерности565. (И здесь невольно вспоминается лосевская убежденность времен «Диалектики мифа» о мифологичности всей новоевропейской науки.)

Дальнейшее развитие античной мысли связано с софистами и Сократом. Здесь для автора наибольший интерес представляет та особенность, которую А. Лосев несколько неожиданно именует «декадансом». В рамках его терминологии это есть не что иное, как перевод объективных ценностей на язык чувственных переживаний, т. е. поворот эстетики от космологической проблематики к антропологической566. Суть новой эстетической парадигмы заключается в попытке противопоставления личности мифу, что в результате дало ее частичное освобождение от него. Данный процесс особенно заметен в сфере искусства, где произведение уже творится свободным человеческим гением, но оно зависит от мифа в содержательном смысле, ибо совершенные образцы возможны лишь в мире богов, поэтому главный мотив художника   подражание идеалу567. Поэтому, несмотря на очевидный интерес ваятелей и поэтов к жизни смертного, хотя и совершенного человека (как, например, у скульптора Праксителя), искусство в поиске абсолютных прообразов продолжает обращаться к мифологическому наследию, сохраняя принципиальную связь с ним.

Усложненное понимание мифа с позиции синтеза космологической и антропологической эстетики ученый обнаруживает в философской системе Платона. По его мнению, платоновский синтез возник в результате признания человека с его разумом и душой объективной реальностью, неким «достоянием космоса», хотя последний объявлялся «рождающим лоном» человеческой души568. Отсюда объективный идеализм Платона, признавший реальность и материи, и идеи (т.е. и человека, и космоса). И далее А. Лосев использует категорию мифа для обоснования различия древнегреческого и европейского идеализма. Дело в том, что «необходимый для идеализма примат идеи над материей специфицировался здесь в примат диалектически построенной мифологии над позитивно наблюдаемыми стихийно-чувственными закономерностями космоса»569. Таким образом, высокая классика вернулась к мифологии, но с позиции спекулятивного и конструктивно-логического анализа570. Исходя из подобных предпосылок, ученый определяет платоновское общефилософское кредо как «реставрацию» мифологии, но логическими средствами и на основе базового конструкта «мифа  идеи»571.

Авторский ход рассуждений начинается с еще одного определения мифа, теперь уже с использованием понятия «идеи». Т.к. в рамках платоновской философии идея понимается в качестве «порождающей модели» в ее отношениях с вещами, то миф в подобном контексте становится «субстанциальным осуществлением логического понятия»572. Но принципиально важно то обстоятельство, что указанное «субстанциальное осуществление» превращается в миф только в том случае, если в нем реализуется абсолютное начало (т.е. божественное). Именно поэтому бытие идей оказывается богами «абстрактной всеобщности», которые доступны человеческой личности путем их смыслового познания (в терминах Лосева, диалектического конструирования)573. Отсюда превращение прежней космологии в проблему индивидуального сознания574, произошедшее в процессе «возвращения» материальным первоэлементам души и ума (что свидетельствует о продолжении гилозоистической традиции ранней классики), выглядит закономерным. Смена теоретического ракурса в понимании мифа позволяет Платону, по выражению ученого, «громить» традиционную греческую мифологию и «создавать» собственную, в которой боги предстают в качестве «идеально обобщенных или максимально одушевленных идей»575. Ибо для него неприемлемы и возмутимы представления о ссорах и скандалах в божественной семье, что в последующем приведет к изгнанию поэтов из идеального платоновского государства, посмевших изобразить богов в столь несоответствующем антураже.

Подобный «мифологический» идеализм неразрывно связан с областью эстетического, т.к. красота есть ничто иное, как созерцание прекрасного «мира идей»576. Здесь автор выделяет так называемый «эстетический принцип», содержащий в себе «синтез внутреннего и внешнего, субъективного и объективного». Максимально адекватное слияние идеального и материального, как уже упоминалось, возможно только в богах, которые есть «абсолютные индивидуальности, несущие в себе всецело бытие, но каждый раз специфически», поэтому окончательное завершение эстетического принципа конструируется только мифологически577. Здесь уместно привести одну обобщающую лосевскую цитату: «Наконец, поскольку идеальный субъект и материальный объект не только отражают друг друга, но еще и сливаются в единое нераздельное целое, то такой субъект, который целиком воплотился объективно, и такой объект, в котором нет ничего, кроме носителъства субъективных глубин жизни, вместе предстали пред нами как последняя и, можно сказать, самая грандиозная модификация, именно как миф. Миф ведь и есть такая идеальность, которая дана не абстрактно, но субстанциально, и такая субстанция, которая столь же бесконечно подвижна, как идея, и потому чудесна»578.

Итогом подобных взаимоотношений идеального и реального уровней бытия в системе Платона, по мнению А. Лосева, должно было стать полное совпадение эстетики и мифологии, о чем свидетельствуют трактовки древнегреческих богов в различных платоновских диалогах. Самые яркие иллюстрации тому содержатся в «Пире» и «Тимее». Изложенное Диотимой учение об Эросе как о «великом гении», посредствующем между божественным и человеческим, выросло из философской интерпретации мифа о рождении Эроса от Пении-бедности и Пороса-богатства579. Дело в том, рассуждает Диотима, что такие противоположные друг другу родители сформировали двойственную природу Эроса, который одновременно беден и богат, расцветает и умирает, поэтому его предназначение  быть медиумом, посредником для людей в стремлении к благу и для богов в нисхождении к людям580. Платоновская космология, изложенная в «Тимее», также базируется на мифологических источниках. Сократовские описания демиурга, сотворившего видимый космос, совпадают с теми интерпретациями богов, которые характеризуют их как вечных, благих, самодостаточных581. Демиург, «как вечное самотождественное бытие» и причина возникновения всего, «сотворил космос в виде сферы, замкнутой в себе и состоящей из совершенных частей. В центре космоса – душа, облеченная телом извне»582. Он же создал род богов, которым поручил сотворить живых существ, снабдив их «семенами и начатками созидания», а остальное – боги должны создать самостоятельно583. (А. Лосев уверен, что платоновский демиург создан по образу и подобию олимпийского Зевса584.) Кроме того, Платон зачастую использует мифологические сюжеты для подтверждения отдельных положений. Так, например, известная история о пещере в седьмой книге «Государства» служит обоснованием существования мира «истинных идей»585, а традиционная для мифологии мысль о переселении душ ложится в основу учения о познании как припоминании586.

Но даже гений Платона не создал той утонченной философии мифа, которая стала достижением интеллектуальной традиции неоплатонизма. Ученый считает, что основатель объективного идеализма преимущественно интересуется нерефлексируемыми сторонами мифа, такими как переживание и ощущение прекрасного в его абсолютности. А эллинистический платонизм, в отличие от своего великого учителя, осознал эти самые стороны и сделал их предметом тщательного анализа587. Такого рода трактовка мифа оказалась возможной в силу двух основных тенденций: во-первых, поздняя античность, с точки зрения автора, вплотную подошла к проблеме личности как таковой; во-вторых, это поставило в прямую зависимость любое познание окружающего мира от мировосприятия отдельного человека. Поэтому реставрация архаического мифа превратила его в предмет «очень глубоких размышлений» и «весьма интенсивных и острых внутренних ощущений и чувств»588. (Хотя это не помешало А. Лосеву буквально через несколько страниц заметить, что одной из главных особенностей неоплатонизма было стремление его представителей обосновывать свой мифологический мир вне зависимости [курсив мой — Ю. М.] от человеческого сознания и познания589.) В их результате последующая история человеческой мысли смогла ознакомиться со сложной мифологической иерархией, но не героев или богов, а логических понятий. Ученый отмечает, что «каждое божество и каждый тип демонов рассматриваются в неоплатонизме как необходимое звено в системе человеческого знания о мире», поэтому «теология и демонология превращаются здесь в тончайше развитую таблицу категорий»590. Появление подобной интерпретации мифа стало закономерным из-за преемственности неоплатоников общеантичному учению об энергетизме, платоновскому Единому и аристотелевскому перводвигателю. Здесь автор в очередной раз «изобретает» терминологическую формулу для мифа (уже в контексте неоплатонических изысканий), которая сводится к учению об эманациях, другим словами, к «энергийно-эманативной диалектике античного мифа»591. Особая заслуга на этом поприще принадлежит Проклу, с чьим именем А. Лосев связывает не только зрелое завершение неоплатонизма, но и окончание традиции всей античной философии.

Самому известному представителю афинского неоплатонизма принадлежит обобщающий труд «Платоновская теология», на страницах которого и разворачивается «интеллектуальная реставрация» древнего мифа. Общефилософская основа мифологических интерпретаций традиционна для неоплатонизма: эмативная схема «Единое – Ум  Душа» и диалектический метод триадического рассуждения. Вот на эту схему Прокл и накладывает божественную мифологию. Он пишет, что «все боги оказываются причинами движения и что одни сущностны и жизненны как самодвижная, саможивущая и самодействующая сила, другие умны и сами своим бытием побуждают все последующее к совершенству жизни как исток и начало всех вторых и третьих выходов движения за свои пределы, третьи же единичны и собственным участием обоготворяют все общие роды как первая действующая, совершенная и непознаваемая сила, проявляющаяся в энергии»592. Первый род богов он именует умопостигаемыми (это сфера Крона), второй – умно-жизненными (область Реи), третий – умными (епархия Зевса)593. Каждая божественная сущность, в соответствии со своим положением в иерархии, наделяется специфическими свойствами и функциями. Характерное описание Крона. Прокл определяет его как «чистый и несмешанный ум, имеющий всесовершенную силу в чине умного», одновременно пребывающий в Первоедином и выходящий за его пределы. Поэтому, например, сюжет, повествующий о лишении его детородного органа Зевсом, трактуется автором как ограничение могущества и силы Первоединого в отдельных богах (в том же Зевсе, который воспринимает божественную энергию в себя для дальнейшей трансляции)594. Другой пример. Среди богов третьего рода Прокл рассматривает и
Кору (Персефону), которая ведает «животворящей триадой» и благодаря своему положению наделяет космос «животворящими силами».
И Зевс, и Аид оказываются причастны к ее практике в силу того, что в мифологической традиции сохранилось предание о браке Персефоны с
Плутоном и об ее изнасиловании Зевсом595. И так далее.

У А. Лосева имеется достаточно оригинальное объяснение того факта, почему он признает неоплатонизм интеллектуальной реставрацией мифа, причем в наилучшем ее исполнении. Ученый указывает, что первоначальная рефлексия над мифом была скорее аналитична, чем синтетична, поэтому рассматривала отдельные [курсив мой –
Ю. М.]
стороны мифа. «Чтобы вернуться к мифу в его буквальном понимании, надо было вообще снять это различие материального и идеального. Надо было начать фиксировать в мифе то, чем он был сначала сам по себе, до выделения в нем материальных и идеальных моментов… Только таким образом и можно было вернуться к цельному мифу. Это и было сделано в неоплатонизме, который учил о таком Первоедином, которое выше идеи и материи и которое впервые их порождает. Это и значило начать рассматривать миф в его субстанциальной самостоятельности, т.е. рассматривать миф в его исконном и вполне буквальном значении»596. Следовательно, неоплатоники воссоздавали традиционную мифологию на основе сложнейших философских разработок, естественным образом трансформируя ее. Возникает закономерный вопрос о том, а можно ли тогда определять систему Прокла как мифологию, если именно от мифа в ней сохранились лишь некоторые мифологические сюжеты, переработанные до неузнаваемости, аппелируя только к его «субстанциальной буквальности» в рамках категории Первоединого? Подобные сомнения имеют под собой веские основания.

Во-первых, вся традиция теоретического изучения мифа, несмотря на многообразие подходов, единодушна в том, что миф как некий культурный феномен на протяжении всего исторического существования остается адекватным себе, т.е. сохраняет определяющие его признаки в качестве констант. Достаточно вспомнить, что сам А. Лосев писал о том, что мифу чужеродна стихия рефлексивного существования. Во-вторых, можно ли сопоставлять «чудесную буквальность» мифа с неразличенностью, неразделенностью неоплатонического Единого, которое определяется-то лишь посредством отрицания любого качества. Подобные несоответствия, на наш взгляд, порождены стремлением А. Лосева «прочесть», интерпретировать историю античной философии так, как это бы отвечало авторскому историческому видению.

Итак, если подвести некоторые итоги, можно отметить общую авторскую уверенность в том, что действительно античная история неразрывно связана с феноменом мифа, который имеет свои особенности на каждом этапе ее развития. Античная цивилизация, по убеждению ученого, началась с наивной мифологии первобытной общины и завершилась попыткой её рефлексивной реставрации в рамках интеллектуальной школы неоплатонизма. Несмотря на то, что сам автор не делает в данном месте далеко идущих выводов о последующей трансплантации мифа в культуре средневековой, новой и новейшей Европы, по всей видимости, имплицитно такая мысль присутствует. Об этом свидетельствуют редкие, но все же встречающиеся рассуждения о христианской или современной мифологии597. Это свидетельствует в пользу предложенной выше гипотезы о фундаментальности лосевской категории мифа в рамках его общеисторической парадигмы и конкретно-исторических исследований античности.

В завершении главы хотелось бы обратить внимание на еще один историографический сюжет, который имеет все показания к углубленной разработке, но не входит в круг прямых задач данного исследования. Речь идет о преемственности некоторых историко-культурных взглядов А. Лосева в отечественной науке. Общая масштабность и основательность авторских разработок предполагают наличие учеников или последователей, кроме того, А. Лосев в качестве преподавателя много лет курировал диссертационные работы аспирантов (по воспоминаниям А.А. ТахоГоди, их общее количество приблизилось к шестистам)598. Сам же ученый признавался, что считает своим учеником С.С. Аверинцева599, историческим изысканиям которого и стоит уделить определенное внимание.

Как ученый-гуманитарий, С.С. Аверинцев занимался преимущественно изучением ранневизантийской литературы, но это обстоятельство не помешало ему обращаться к произведениям других эпох и культур, более того, в результате этого появлялись интересные общекультурные сравнения, основанием которых являлся историко-генетический подход к материалу. Закономерно, что штудии в области византийской литературы получали историческую ретроспективу, которая естественным образом восходила к эпохе античности. Общность историко-методологических взглядов А. Лосева и С.С. Аверинцева можно проследить по следующим направлениям:

  1. С. С. Аверинцев высоко оценивает «целостный подход к изучению истории [в данном месте – Ю. М.] эстетики», при котором «исследователь освобождает себя от формальных ограничений в выборе материала», что тем более строго ограничивает его в изучении этого материала, налагает особую ответственность за интерпретацию и заставляет постоянно возвращаться к первоначальной цели600. Например, объяснения особенностей ранневизантийской литературы через падение нравов он считает недостаточными и банальными, т.к. реальная история гораздо сложнее и противоречивее (ибо предложенное выше объяснение несовместимо с фактами, согласно которым именно язычники-неоплатоники критиковали христианских служителей за недостаточный аскетизм, но не наоборот)601. Подобные стремления были в свое время характерны и для исторических трактовок А. Лосева. С одной стороны, это подтверждается авторским желанием создать «целостный культурный тип» античности, с другой   в процессе его создания из поля исследовательского внимания не должны исключаться парадоксальные, вопиющие факты во избежание идеализации исторической картины. С наибольшей силой это стремление реализуется в «Очерках античного символизма и мифологии» и «Эстетике Возрождения». Так, например, в «Очерках античного символизма и мифологии» А. Лосев генетически выведет платоновское утопическое государство монахов, полицейских и рабов из положений его философской доктрины объективного идеализма602. Лосевские описания же «оборотной стороны титанизма» (на примерах Леонардо да Винчи и Николо Макиавелли) как естественного продукта ренессансного индивидуализма вообще говорят сами за себя603.

  2. Оба исследователя проявляют постоянный интерес к языку как особой форме существования истории, акцентируя внимание на аспекте «слово как историческое бытие человека». С.С. Аверинцев признает и подчеркивает особые заслуги своего учителя в этой сфере науки604. Он считает, что А. Лосев – это тот, «кто более полувека являет собой в отечественной науке едва ли не самого чуткого выразителя новых тенденций, требующих, чтобы при анализе древнего текста вся конкретность жизни слова попала в поле зрения, была прочувствована и продумана»605. Здесь сразу вспоминаются лосевские лингвистические разборы «Философии имени» и «Очерков античного символизма и мифологии». Особенно важны последние, на которые ссылается
    С.С. Аверинцев в своем анализе становления древнегреческой философской терминологии. Он пишет, что слово Платона «расковано и разбужено, даже раздразнено, без прямой нужды подвижно; избыток не вполне еще определяющихся возможностей придает ему здоровую нервность породистого и норовистого животного»606.

Подобная историческая трактовка платоновского языка продолжает лосевскую традицию интерпретации античного наследия. Еще в 1930 году А. Лосев охарактеризовал Платона как «зачинателя» философии, которая отягощена в его текстах «эмбриональным состоянием» терминологии607.

Спустя почти пятьдесят лет С.С. Аверинцев предложит изучать историю философии как «живой процесс мышления», при котором мыслительная и словесная работа движутся одновременно608. Такой подход наиболее актуален применительно к античной философии, которая всего за два с небольшим века пережила «рождение философского языка из житейского языка, перерождение слова в термин»609. Именно этим обстоятельством объясняется феномен «становящейся терминологии», столь характерной для платонических текстов, когда термины продолжают использоваться в обыденном или мифологическом значении610. Такого рода исследовательские акценты позволяют проследить динамику и перипетии не только в узких рамках интеллектуального творчества, это дает возможность более широких общекультурных обобщений.


В дальнейшем С.С. Аверинцев использует результаты данного подхода при изучении материалов римской, ранневизантийской и ближневосточной литератур611.

Вышеописанная теоретическая общность А.Ф. Лосева и
С.С. Аверинцева, однако, не исключает некоторых различий в исследовательских установках. На наш взгляд, заключаются они в следующем:

  1. Для А. Лосева характерен тот ракурс видения, который можно было бы обозначить как «макроанализ» (рассмотреть общий тип культуры в деталях, предваряя целое единичному) наряду с монологичностью авторского рассуждения и изложения.

  2. В отношении С.С. Аверинцева акценты смещаются, т.к. для него оказывается более актуальным «микроанализ» (увидеть в отдельных сюжетах, явлениях, поступках некое единство, синтезируя, выводя его из частностей) на фоне постоянного диалога с читателем. Это особенно очевидно в том, как С.С. Аверинцев на примере отдельного письменного источника реконструирует стилистику цельного исторического мировоззрения. Например, автор обращается к сочинениям Нонна Панопалитанского и Псевдо-Дионисия Ареопагита с целью их сравнительного анализа. В итоге этого аналитического разбора он придет к выводу о завершении традиции античной риторики, доведенной до логического абсурда метафорическим многоречием и словоизобилием у Нонна и Псевдо-Ареопагита, чьи произведения имеют единственную цель – создание в уме читателя образа невообразимого и неизреченного, в корне противоречащую ясности и четкости изначального греческого риторического идеала612.

В «Поэтике ранневизантийской литературы» С.С. Аверинцев постоянно обращается к проблематике античной культуры с точки зрения ее типологического сравнения с эпохой ранней Византии, считая последнюю наследницей и преемницей уходящего эллинизма. Так же, как и А. Лосев, он утверждает, что древние и средневековые эстетические учения, обходясь без термина «эстетика», развивались в том смысловом поле, которое оформляло их иным образом613. «А это означает, что история эстетики применительно к таким эпохам должна приобрести форму широкой типологии стилей мировосприятия… анализу подлежит онтология – но поскольку она прожита и непосредственно укоренена в жизненном чувстве эпохи; космология  но как пластическая картина эмоционально обжитого мироздания; этика – но в той мере, в которой она дает наглядные и выразительные образцы морально-долженствующего»614.

Автор не пишет прямо, что античное мировосприятие эстетично (на манер А. Лосева), но его описания и рассуждения касательно отдельных тем прямо свидетельствуют об этом. Например, он характеризует античный «модус» восприятия человеческого тела как основанный на видении «прекрасного, благородного тела», максимально выраженный в характерной триаде «осанка – жест – объемная пластика мускулов».

Красота и пластичность несколько омрачались тем фактом, что из-за рабовладельческого элемента олимпийская нагота таила в себе толику неправды, которая компенсировалась избытком «репрезентативно-зрелищного момента», что делало телесность отвлеченной, публичной, духовно отчужденной (холодной, бездушной в лосевской терминологии)615.

Телесная интуиция античности повлияла на формирование многих специфических черт древнегреческого мировоззрения. Например, она отдала предпочтение свободно звучащему слову, т.е. говорению, ораторству (в противовес культу письменности и книге в византийской традиции)616, что нашло прямое выражение в феномене античной риторики и диалектики.

Автор пишет, что «искусство мыслить в подвижных формах живой беседы, предполагающее, в частности, особый интерес к слову и к игре слова» немыслимо вне эллинского отношения к публичному слову и спору, вне «той поистине всенародной жадности до игр ума»617. Данная культурная ситуация имела далеко идущие последствия не только для греческого гения, но впоследствии и для общеевропейской традиции.

Дело в том, что древние греки сумели «высвободить теоретическое мышление», сделав и слово, и мысль предметом не житейского, не сакрального, а философского и литературного обихода (оказавшись родоначальниками и философии, и литературы)618.

Аттическая интеллектуальная традиция, заложенная софистами, обеспечила «прорыв извечной инерции, победу эллинского рационализма над косностью дорефлективного культурного обихода»619. Особенно очевидно это проявилось в процессе становления и развития античной философии, которая в течение краткого исторического периода сформировала новый стиль мышления – теоретический, философский, абстрактный. Чтобы превратить мифологические образы и житейскую мудрость в высокую теорию, требовалось особое отношение к языку, слову. Это приводило к необходимости «приглядываться к слову и на разные лады разрабатывать его возможности»620. Поэтому греческие философы всеми средствами доводили слово до кипения, «до выступления из собственных семантических берегов» наряду с тем, что «жестоко школили его, чинили ему допросы, допытывались его подноготной»621. Подобные эксперименты характерны не только для ранней традиции софистов, но и для зрелой классики платоновских диалогов (вспомним лосевские описания эйдетической терминологии Платона, изложенные в «Очерках античного символизма и мифологии»).

Специфичность античного мировосприятия наложило свой отпечаток и на формирование древнегреческой литературы, которая характеризуется, по мнению С.С. Аверинцева, следующими чертами:

1) чувство развитого авторского самосознания (в противовес «авторитету» ближневосточной традиции);

2) античный текст есть «пластически-замкнутая форма», к которому нельзя добавить ни слова и который есть индивидуальная ответственность автора, продолжение его «атомарной индивидуальности» (что опять же противоречит библейской практике «дописывания» по образу и подобию первоначального образца);

3) описание (экфарсис) как существенный момент литературного творчества, порожденный известной дистанцией между миром и человеком, которая позволяет видеть все «со стороны» и превращает читателя в зрителя, созерцающего перипетии действия, но не могущего стать их участником (калька с общегреческого героического идеала, предполагающего величавое рабство судьбе)622.

Перечисленные выше особенности античного мировоззрения органично вписываются в общее представление об универсуме, который есть «законосообразная и симметричная фигура», где даже время дано в пространственном модусе, что позволяет созерцать и описывать подобный космос непосредственно, в вечной статике настоящего623. Поэтому, с точки зрения С.С. Аверинцева, греческой культурой мы называем тот исторический феномен, чье бытие ограничено «пластическим эпосом скульптуры и словесной пластикой эпоса»624. Указанных положений, на мой взгляд, вполне достаточно, чтобы подтвердить актуальность лосевского видения античности в современной отечественной историографии на примере исторических разработок С.С. Аверинцева. Идейная преемственность здесь осуществилась в рамках восприятия антиковедной концепции А. Лосева, которая покоится на «трех китах» древнегреческой цивилизации  телесность (в аспекте ее пластичности, скульптурности), рациональность (в аспекте рефлективности, теоретичности) и героический идеал (в философии, политике, искусстве).

Подводя итоги проведенному анализу ИАЭ под углом лосевской концепции мифа, можно засвидетельствовать, что для автора античная история есть закономерно мифологический процесс. Ученый констатирует телесность, скульптурность, эстетичность и фатализм античного мировоззрения как прасимволы культуры, синтезированные в единую мифологическую область. В таком качестве они сохранялись на всех этапах исторического процесса, но в то же время претерпевали определенную модификацию в зависимости от смены общекультурного императива. Поэтому архаическая Греция репрезентируется хтонической мифологией как способом мировосприятия, который к моменту оформления полисно-рабовладельческой социальной структуры трансформировался в антропоморфный культ олимпийских богов и героев. С процессом деформации полисной системы связано изменение мифологической картины мира, характеризующееся гилозоистическими представлениями о космосе и богах (потеря их прежнего отчетливо антропоморфного облика, но сохранение идеи всеобщей одушевленности). Эллинистическая эпоха реанимирует сократическую традицию личностных акцентов мировосприятия, что означает развитие аллегорических и эвгемеристических тенденций мифотолкования (единственным исключением здесь могут быть эпикурейцы, продолжившие традицию первых атомистов в понимании богов как совершенных и самодостаточных сущностей, не вмешивающихся в течение человеческой жизни). Свое завершение эстетическая мифология находит в школе неоплатонизма, которая, по мнению А. Лосева, реставрировала древнейшую мифологию логическими методами, превратив олимпийский пантеон в совершенную интеллектуальную иерархию, требующую от своих адептов не только усилий мышления, но и экстатического напряжения души. Таким образом, лосевская концептуальная посылка: миф как «в словах данная чудесная личностная история»  формирует то антиковедное видение ученого, которое позволяет ему интерпретировать исторический тип античности как мифологический и дает возможности «прочесть» его историю в первую очередь как мифологическую перипетию.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

Скачать, 92.21kb.
Поиск по сайту:

Загрузка...


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru