Категории:

Методические рекомендации к учебнику В. И. Коровина и др. «Русская литература XIX века»

Поиск по сайту:


страница1/4
Дата08.03.2012
Размер1.66 Mb.
ТипМетодические рекомендации
Содержание
Список книг, дополняющих учебно–методический комплект в классах филологического и социально–гуманитарного профилей.
Профильный уровень
Михаил Юрьевич Лермонтов
Лазурно-яркий свод небес.
И оживилися леса
Знакомый труп
Базовый уровень
Алексей Константинович Толстой
Александр Николаевич Островский
Профильный уровень
Вступительное занятие
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
Профильный уровень
Федор Михайлович Достоевский
Лев Николаевич Толстой
Профильный уровень
Николай Семенович Лесков
Профильный уровень
Антон Павлович Чехов
Чехов-драматург («Вишневый сад»).
...
Полное содержание
Подобный материал:
  1   2   3   4




В.И.Коровин, Н.Л. Вершинина,

Л.А. Капитанова, С.В.Тихомиров,

Е.Г.Чернышева, Н.В.Беляева


Методические рекомендации к учебнику

В.И. Коровина и др. «Русская литература XIX века»


Допущено Министерством образования Российской Федерации в качестве методических рекомендаций по использованию учебника для 10 класса при организации изучения предмета на базовом и профильном уровнях


Москва

«Просвещение»

2004

Введение


Если внимательно сопоставить базовый и профильный уровень образовательного стандарта среднего (полного) общего образования по литературе, то станет совершенно очевидным, что списки произведений, предлагаемых для обязательного изучения, и на том, и на другом уровнях различаются незначительно. Стало быть, заметное преимущество в количестве часов для изучения литературы на профильном уровне предполагает при работе с одними и теми же художественными произведениями решение иных образовательных задач, по сравнению с базовым уровнем. Задач, требующих больших затрат времени и интеллектуальных усилий и учителя и ученика. Цели литературного образования на профильном уровне в значительной степени отличаются от подобных целей на базовом уровне большей степенью ориентированности на подготовку будущего специалиста-гуманитария, большой профессиональной филологической направленностью. Так предполагается, что учащиеся профильных классов в результате изучения литературы получат целостное представление об историко–литературном процессе, о единстве этических и эстетических ценностей, составляющих духовную культуру нации; о множественности литературно–художественных стилей.

Полученные специальные знания станут основой для формирования умений филологического анализа и интерпретации литературного произведения как художественного целого в его историко–литературной обусловленности; умения грамотно пользоваться понятийным языком литературоведения, видеть взаимообусловленность элементов формы и содержания литературного произведения, выявлять социальные и эстетические корни литературных явлений, рассматривать русскую литературу в широком контексте отечественной и мировой культуры; для формирования умений сравнительно–сопоставительного анализа различных литературных произведений, а также их научных, критических и художественных интерпретаций.

Решение этих сложных задач возможно только в процессе совместной творческой и увлеченной работы учителя и ученика с текстом художественного произведения, литературно–критических статей, литературоведческих работ. Конечно же в этой работе большую помощь окажет учебно–методический комплект по литературе, состоящий из учебника, хрестоматии художественных текстов и хрестоматии литературно–критических материалов. Причем следует отметить, что именно в профильной школе заметно актуализируется роль хрестоматии историко–литературных материалов, поскольку в этих учебных книгах содержатся материалы, характеризующие общественную, культурную, литературную ситуацию в стране в годы создания и выхода в свет того или иного произведения, а главное – отклики современных тому времени литературных критиков и взгляды литературоведов, живших и работавших в последующие эпохи.

Изучение литературы на профильном уровне решительно расширяет рамки учебно–методического комплекта. В круг необходимых книг для старшеклассника–гуманитария входят биографические и биобиблиографические словари и справочники, филологические словари и энциклопедии, труды наиболее авторитетных критиков и литературоведов, критико–библиографические разделы современных литературных журналов. А это значит, что старшекласснику необходимо помочь освоить систему поиска необходимого материала в библиотечных фондах и ресурсах интернета.

Авторы рекомендаций, предлагаемых вниманию учителей–словесников, именно так понимают основное отличие профильного уровня литературного образования от базового. В рекомендациях к изучению отдельных тем школьного курса даются методические советы и пожелания: как, по мнению авторов учебника, лучше построить работу в классе при изучении творчества писателя, какие проблемы целесообразно обсудить в классах профильного уровня, а какие на базовом уровне изучения, какие приемы и формы работы в большей степени соответствуют различным уровням литературного образования.

В тех случаях, когда материал, предусмотренный образовательным стандартом для обязательного изучения, отсутствует в учебнике, он в кратком варианте изложен в наших рекомендациях (см. разделы «А.С.Пушкин», «М.Ю.Лермонтов», «А.К.Толстой» и др.). Сведения о творчестве зарубежных писателей, необходимые для уроков внеклассного чтения, ученик сможет найти в биобиблиографическом словаре «Зарубежные писатели» под ред. Н.П.Михальской (Просвещение, 1996).

Тематическое поурочное планирование, разработанное с учетом нового учебного плана, – примерное, рекомендательное; авторы надеются, что их вариант может стать основой для индивидуальных учительских поурочных планов.


^ Список книг, дополняющих учебно–методический комплект в классах филологического и социально–гуманитарного профилей.


Хрестоматии

Русская литература XIX века: Первая половина. В 2 ч./Сост. Л.Г.Ленюшкина, Д.Г.Терентьева. – М.: Просвещение, 2001.

Русская литература XIX века. Первая половина: Хрестоматия историко–литературных материалов / Сост. И.Е.Каплан, П.Г.Пустовойт. – М.: Просвещение,1998.

Русская литература XIX века: Вторая половина. Хрестоматия. В 2 ч. /Сост. В.П.Журавлев. – М.: Просвещение, 2002.

Русская литература XIX века. Вторая половина: Хрестоматия историко–литературных материалов /Сост. И.Е.Каплан, М.Т.Пинаев.–М.: Просвещение, 2001.

Наш XIX век /Сост. В.Я.Коровина, В.И.Коровин. – М., 1996.


Словари

Русские писатели XIX – начала XX века: Биобиблиографический словарь /Под ред. Н.Н.Скатова. –– М.: Просвещение,1995.

Русские писатели XIX века. Биобиблиографический словарь. В 2 ч. /Под ред. П.А.Николаева. –– М.: Просвещение, 1996.

Русские писатели XVIII века: Биобиблиографический словарь / Под ред. C.А.Джанумова. –– М.: Просвещение, 2002.

Зарубежные писатели. Биобиблиографический словарь. В 2 ч. /Под ред. Н.П.Михальской. – М.: Просвещение, 1996.

А.С.Пушкин. Школьный энциклопедический словарь /Под ред. В.И.Коровина. – М.: Просвещение, 1999.

Чернец Л.В. и др. Школьный словарь литературоведческих терминов. – М.: Просвещение, 2002.

Зуева Т.В. Русский фольклор: Словарь–справочник. – М.: Просвещение, 2002.

Литературная энциклопедия терминов и понятий / Под ред. А.Н.Николюкина. – М., 2003.

Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. – Т.1–М., 1989; Т.2 – М., 1992; Т.3 – М., 1994; Т.4 – М., 1999.


Александр Сергеевич Пушкин

Базовый уровень

Для изучения жизни и творчества Пушкина ученики могут воспользоваться учебником по литературе для 10 класса, где даны биография и обзор творчества поэта, причем с довольно полным анализом романа «Евгений Онегин».

Если учащиеся будут изучать роман в 9 классе, то в 10 важно дать обзор романа, особенности его поэтики и представление о прижизненной и современной ему критике.

Для анализа можно предложить следующие главы: первую главу, где обрисован тип Онегина, или вторую главу, в которой появляются Ленский и Татьяна, или пятую главу (первое «необъяснение» Татьяны с Онегиным и сон Татьяны), или седьмую (посещение Татьяной дома Онегина), или восьмую (размышления поэта о романе, о герое и второе «необъяснение» Татьяны с Онегиным), или «Отрывки из Путешествия Онегина» (их роль в романе и значение путешествия в судьбе Онегина). При этом нужно иметь в виду, что каждая глава должна быть так или иначе связана с общим содержанием романа.

Минимум предусматривает включение IX стихотворения («И путник усталый на Бога роптал...») из цикла «Подражания Корану». Его можно рассматривать в следующем ключе и на базовом и на профильном уровнях.

«Подражания Корану» (IX. «И путник усталый на Бога роптал...»). Михайловское, 1825 г.

Один из непременных признаков пробуждения души - творческое вдохновение. Пушкин испытал его в Михайловском в полной мере. Духовно-творческий подъем он запечатлел, кроме послания «К***», в ряде своих произведений. К ним относятся цикл «Подражания Корану» и «Пророк».

«Подражания Корану» (1825). Этот стихотворный цикл состоит из девяти стихотворений. Опираясь на русский перевод М. Веревкина, Пушкин свободно переложил фрагменты сур (глав) Корана. Если в Коране, как отметил Пушкин, Аллах везде говорит от своего лица, то в пушкинских подражаниях речь отдана и Аллаху (I, II, VII), и Магомету (V, VI). Некоторые фрагменты (IV, V) строятся как косвенный монолог, другие (III) - как внутренний монолог, или представляют собой притчу о могуществе Всевышнего (IX). Отдельные мотивы Пушкин ввел самостоятельно (упоминания о «гоненье» и «власти языка» отсутствуют в Коране).

Новаторство Пушкина заключалось в том, что он стремился воспроизвести Коран «изнутри», с точки зрения человека Востока и мусульманина, а не европейца. В целом в «Подражаниях Корану» запечатлелось свойственное Пушкину в Михайловском светлое состояние духа. Особенно характерно в этом отношении последнее (IX) стихотворение цикла, которое с противоположным смыслом и с иной интонацией было использовано Лермонтовым в балладе «Три пальмы».

В IX стихотворении («И путник усталый на Бога роптал...») тема всемогущества Бога решена как чудо преображения и как полное приятие Божьего мира.

Пушкин переложил притчу в духе миросозерцания восточного человека и в соответствии с реалиями его жизни. Но нет сомнения, что он имел в виду также и себя, преображение собственной души. Оно выразилось в ликующих стихах последних строф и передано как чудо, как свершившееся обновление, как игру молодых сил, готовых к творческим подвигам («Святые восторги наполнили грудь...»), как полное приятие бытия. С искренней верой и надеждой он пускался в новый жизненный путь.

Преображение, подобное случившемуся в притче, но несколько в другом - жизненно-творческом - смысле (преображение человека в пророка как исполнение предназначенной судьбы) стало темой стихотворения «Пророк», программного произведения Пушкина, завершившего период Михайловской ссылки и открывшего новую пору его жизни и творчества.


^ Профильный уровень

Для профильной школы в учебнике для 10 класса дается основательный материал по изучению лирики, поэм и прозы, драмы «Борис Годунов».

Роман «Евгений Онегин» (если он уже изучен в 9 классе) предлагается изучать обзорно. Однако повторение романа должно сопровождаться более углубленным анализом поэтики произведения (жанр, сюжет, композиция, стиль, образ автора, система образов, взаимодействие эпики и лирики) с привлечением текста большего числа глав. В этом классе существенно познакомить учеников с критическими отзывами о романе - как при жизни поэта, так и после его гибели. (См. хрестоматию И.Е. Каплана и П.Г. Пустовойта «Русская литература XIX века. Первая половина».)

Глава о Пушкине в существующем учебнике поможет учащимся подготовить задания, предложенные учителем как на базовом так и на профессиональном уровне.


^ Михаил Юрьевич Лермонтов


Профильный уровень

Минимум предусматривает знакомство с тремя стихотворениями Лермонтова («Сон», «Молитва» («Я, Матерь Божия, ныне с молитвою...»), «Валерик») и их анализ.

«Молитва» («Я, Матерь Божия, ныне с молитвою...», 1837). Это стихотворение можно рассмотреть в следующем ключе.

В Лермонтове, несмотря на чувство «безочарования», как назвал преимущественное состояние его духа один из критиков, и на то, что временами он не находил в себе веры в достижимость положительных ценностей жизни и даже в самые эти положительные ценности, которые обнимаются словом «счастье», все-таки в глубине души всегда теплилась и жила вера в любовь, в дружбу, в высокое предназначение человека на земле, в свободу, права и достоинство личности. Эта вера находила выражение в религиозно-философских идеалах. Жизнь временами казалась Лермонтову полной, бьющей через край, обещающей счастье, наслаждение красотой и другими дарами. О таких минутах Лермонтов писал в стихотворении «Когда волнуется желтеющая нива...»:

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе,

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога...

Присутствие Бога ощущается не разумом, а чувством. Поэтому оно всегда таинственно. Высший мир обнаруживает себя либо красотой, либо особой внутренней жизнью. Он воздействует эмоционально и на эмоциональную сферу человека. Так, звуки в «чудной» «Молитве» («В минуту жизни трудную...») непонятны, но обладают «силой благодатной», исцеляя больную душу, внося в нее мир и избавляя от страданий. Однако такие минуты в жизни и в творчестве Лермонтова редки. По большей, части Лермонтов ничего уже не просит у Бога. В другой «Молитве» («Я, Матерь Божия, ныне с молитвою...») он обращается даже не к Богу-Творцу мира, а к Богородице, которая особенно высоко почиталась народом как заступница за всех грешников перед высшим строгим, суровым, справедливым и милосердным Судьей. И молится он перед иконой Богородицы не за себя, потому что его душа опустошена («пустынная»1) холодным миром, у нее нет веры в счастье, нет на него надежды, ее уже не оживить и за нее бессмысленно молиться. Он молится за душу «девы невинной», только что родившуюся на белый свет и стоящую на пороге земной жизни.

В стихотворении развернуты несколько противопоставлений: опустошенное «я» контрастно прекрасной душе, перед которой открывается мир; лирическому «я» и прекрасной душе этот мир враждебен и для них «холоден». Поэтому «дева невинная», обреченная жить в холодном земном мире, «вручается» его «теплой заступнице». Здесь опыт «я» переносится на судьбу другой личности. Он говорит поэту, что только помощь, попечение, защита и забота Богородицы могут уберечь и спасти «деву невинную» от «мира холодного», т.е. избежать того печального опыта, который выпал на долю лирического «я». Это означает, что когда-то и лирическое «я» обладало прекрасной душой, наполненной добром и любовью, что каждая человеческая душа от рождения одарена и озарена небесным божественным светом, но, оказываясь на земле и будучи не защищенной и лишенной помощи, она неизбежно теряет лучшие свойства под напором «холодного» мира. «Вручая» «душу достойную» Богородице, Лермонтов просит, чтобы судьба «девы невинной» была счастливой и защищенной от колыбели до смерти. Здесь примечательны те признаки, которые, по мнению поэта, делают человека счастливым: внимательное окружение, светлая молодость, покойная старость, незлобное сердце и исполнение желаний. В последней строфе даже смерть рисуется в гармоничных тонах, наполненных красотой:

Срок ли приблизится часу прощальному

В утро ли шумное, в ночь ли безгласную,

Ты восприять пошли к ложу печальному

Лучшего ангела душу прекрасную.

Итак, поэт молится о том, чтобы вся участь «девы невинной» от рождения и до «часа прощального» проходила под благим присмотром Богородицы. С точки зрения Лермонтова, только в этом случае человеку обеспечено естественное и спокойное пребывание в земном мире. Косвенным свидетельством такого натурального порядка служит необычное для Лермонтова употребление эпитетов в их прямых, предметных или эмоционально устойчивых значениях: молодость светлая, старость покойная, час прощальный, утро шумное, ночь безгласная, ложе (смерти) печальное.

Раньше, писал Лермонтов в «Фаталисте», «были люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие» в их делах. «...уверенность, что целое небо с своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным», придавала им необычайную силу воли. Беда современного человека состоит в том, что он лишь изредка чувствует благое влияние неба на свою судьбу. На протяжении всей жизни он большей частью предоставлен самому себе и брошен в холодный мир. Лишь в редкие мгновения он ощущает присутствие Бога и может оценить правосудие Божие. Поэтому значительно чаще Лермонтов обращается к трагическому жизненному опыту человека.

«Валерик», 1840.

Стихотворение «Валерик» связано с важными процессами в лирике Лермонтова в частности и в русской литературе вообще.

Во-первых, напряженная, форсированная, возвышенная стилистика постепенно уступает место «прозаической» речи, сниженному стилю, обиходному разговорному языку. Высокая романтическая поэтика с ее «несвязным и оглушающим языком», призванная выразить «бури шумные природы» и «бури тайные страстей», теперь вызывает эстетическое отторжение («Но красоты их безобразной Я скоро таинство постиг...»). Теперь художественные предпочтения отданы обыкновенному, часто разговорному, языку, лишенному патетики, возвышенности и риторики. Но надо при этом учитывать, что этот язык остается поэтическим, т.е. художественным языком, эстетически обработанным, а не живым языком, непосредственно перенесенным на бумагу. «Снижение» романтического стиля вовсе не означает, что чувства поэта лишаются глубины, силы и энергии. Напротив, спрятанные внутрь, они становятся более напряженными и более могучими. И язык выявляет эти их свойства. Стихотворение «Валерик» является примером нового, по сравнению с ранней лирикой и с некоторыми стихотворениями зрелого периода, отношения Лермонтова к слову, а через слово – к жизни. Например, в стихотворении «Валерик» высокая лексика, связанная обычно с декламацией, утрачивает патетичность, а элегические обороты («жизни цвет» и др.), способствующие напевности речи, тоже выговорены нарочито прозаично. В зрелой лирике чувства заметно притушены: Лермонтов избегает открытой эмоциональности. В связи с этим возрастает внимание к предмету и увеличивается роль повествовательно-лирических жанров.

Во-вторых, смена поэтических ориентаций («поэзия» и «проза» меняются местами: обыкновенное, «прозаическое» становится поэтичным, а романтически-возвышенное, «поэтическое» – прозаичным) проявляется в диффузии и трансформации жанров. Рассказ сопрягается с элегией («Бородино»), с мелодиями, романсами («Свиданье»), с посланиями («Валерик»), с песнями, имеющими фольклорную основу («Казачья колыбельная песня»). Скрещивание жанровых форм становится одним из важных путей их обновления и оживления. В элегию неожиданно вплетается мещанский городской романс («Соседка»), в послание включаются батальные сцены («Валерик»), а сатирическая зарисовка совмещается чуть ли не с сентиментальной идиллией («Как часто, пестрою толпою окружен...»). Лермонтов становится строже в лирических высказываниях, разнообразнее в использовании интонационных средств и одновременно лаконичнее в выражении переживаний. Он более чуток к духовным процессам, к их «логике».

В этом также легко убедиться, рассмотрев стихотворение «Валерик». По форме «Валерик» – любовное послание, включающее и охватывающее, однако, стихотворную повесть или стихотворный рассказ. Первая и последняя части выдержаны в духе типичного любовного послания, в котором патетика и серьезность искреннего признания несколько снижены условностью жанра и ироничностью тона:

Во-первых потому, что много

И долго, долго вас любил,

Потом страданьем и тревогой

За дни блаженства заплатил;

Потом в раскаяньи бесплодном

Влачил я цепь тяжелых лет;

И размышлением холодным

Убил последний жизни цвет.

С людьми сближаясь осторожно,

Забыл я шум младых проказ,

Любовь, поэзию, – но вас

Забыть мне было невозможно.

Как правило, в послании воспроизводится некоторый итог размышлений и переживаний. В отличие от стихотворений «Дума», «И скушно и грустно», «Как часто, пестрою толпою окружен...» в послании «Валерик» нет синхронности (одновременности) переживания и размышления: чувства героя обдуманы, взвешены, и он пришел к некоему, пусть печальному, но все-таки вполне определенному итогу относительно своего отношения к любимой женщине и относительно самого себя. Он любит, любит сильно и глубоко, но не рассчитывает на счастье, потому что его возлюбленная, как он думает, равнодушна к нему («И вам, конечно, все равно»):

И знать вам также нету нужды,

Где я? что я? в какой глуши?

Душою мы друг другу чужды,

Да вряд ли есть родство души.

Одни строки стихотворения напоминают вопросы из стихотворения Пушкина «Цветок» (ср. также стихотворение «Ветка Палестины», наследующее эту традицию), где затерянный в книге цветок должен рассказать об одиноком человеке, другие («Теперь остынувшим умом Разуверяюсь я во всем») – элегию Баратынского «Разуверение», где герой тоже потерял всякую веру в любовь и в счастье, третьи – элегии Баратынского и элегию «И скушно и грустно» самого Лермонтова («Да и притом что пользы верить. Тому, чему уж больше нет?.. Безумно ждать любви заочной? – В наш – век все чувства лишь на срок»), четвертые -- сугубо жж мадригальные строки («Но я вас помню – да и точно, Я вас забыть никак не мог!»), часто встречающиеся в альбомно-любовной лирике начала и середины века. Послание, стало быть, соткано из характерных словесно-речевых примет поэтического языка той эпохи. Но теперь поэтические клише («Потом в раскаяньи бесплодном Влачил я цепь тяжёлых лет; И размышлением холодным Убил последний в жизни цвет») звучат настолько прозаично, что нуждаются в обновлении и оживлении. Этого и добивается Лермонтов, обращаясь к разговорному языку, разговорным интонациям и к иронии. Прежде всего рифмовка лишена всякой упорядоченности: рифмы то перекрестные, то охватывающие, то смежные, причем могут рифмоваться два или три стиха без всякой регулярности. Это приближает литературную речь к речи разговорной. Та же цель преследуется «переносами», которых в обрамляющем рассказ послании немного, но они предваряют их господство в дальнейшей речи:

Я к вам пишу случайно; право

Не знаю как и для чего;

Во-первых, потому, что много,

И долго, долго вас любил...;

Любовь, поэзию, – но вас

Забыть мне было невозможно.

Невольно сблизили. Притом

И жизнь всечасно кочевая...;


Приводит первобытный вид:

Больную душу: сердце спит...


Уверясь, что возлюбленной нет дела до него, поэт тем не менее рассказывает о себе, подводя итог своему нынешнему мирочувствию:


Мой крест несу я без роптанья:

То иль другое наказанье?

Не всё ль одно. Я жизнь постиг;

Судьбе как турок иль татарин

За всё я ровно благодарен;

У Бога счастья не прошу

И молча зло переношу.

Быть может, небеса востока

Меня с ученьем их пророка

Невольно сблизили. Притом

И жизнь всечасно кочевая,

Труды, заботы ночь и днем,

Всё, размышлению мешая,

Приводит в первобытный вид

Больную душу: сердце спит,

Простора нет воображенью...

И нет работы голове...


Итак, поэт перенесен из привычного светского общества в иное, естественно-природное бытие. Теперь он ведет иную, походную жизнь.

Перерывы в военных действиях оставляют его наедине с природой, которая одновременно проста и прекрасна:


Зато лежишь в густой траве,

И дремлешь под широкой тенью

Чинар иль виноградных лоз,

Кругом белеются палатки;

Казачьи тощие лошадки

Стоят рядком, повеся нос;

У медных пушек спит прислуга,

Едва дымятся фитили;

Штыки горят под солнцем юга.


В это спокойное и мерное описание внезапно вторгается война сначала сшибками удалыми, своей игрой напоминающими «трагический балет», а потом – «иными представленьями», «Каких у вас на сцене нет...». И вот тут рассказ лирического героя идет о войне, доселе нисколько не похожей на другие войны, например, на Отечественную: войну 1812 года, о которой вел рассказ солдат-артиллерист в стихотворении «Бородино». Повествование о кровавом сражении в стихотворении «Валерик» воспринимается на фоне героического, приподнятого изображения войны (ср. описание боя в «Полтаве» Пушкина), увиденного глазами поэта-историка и государственного мыслителя, и на фоне не менее героического, но лишенного патетики и увиденного рядовым-участником («Бородино» Лермонтова) . Тут имеет значение и точка зрения рассказчика, и время рассказывания. Лирический герой находится внутри сражения и отделен от него несколькими днями. Таким образом, переживание о событии не остыло, и сейчас сражение снова встает перед глазами. Лирический герой мысленно погружен в бой. Весь стиль и тон стихотворения резко меняется: нет иронии, нет условного книжного языка романтической лирики, нет спокойной изобразительно-описательной речи. Рассказ становится прерывистым, нервным, число переносов значительно возрастает, фраза не вмещается в стих, определение отрывается от определяемого слова, подлежащее от сказуемого, сказуемое от дополнения. И все это вместе создает, во-первых, впечатление уродливости происходящего, атмосферу хаоса, иррациональности, не подвластной разуму, а во-вторых, неразличимости. Когда идет бой, людей (личностей) нет – одна сплошная масса, не понимающая, что происходит, но автоматически делающая свою кровавую работу. Для воспроизведения картины сражения Лермонтов ввел множество глаголов действия, но носителем действия в стихотворении выступила не личность, а масса («Скликались дико голоса», «в арьергард орудья просят», «Вот ружья из кустов выносят. Вот тащат за ноги людей И кличут громко лекарей», «Вдруг с гиком кинулись на пушки»). С этим связано и употребление слов с безличными и неопределенно-личными значениями («дело началось», «всё спряталось»), отсутствие личных местоимений единственного или множественного числа («подходим ближе. Пустили несколько гранат; Еще подвинулись: молчат...»). Лирический герой тоже не вполне сознает, что происходит, а после боя выглядит опустошенным:

Но не нашел в душе моей

Я сожаленья, ни печали.

Люди едва ли не перестали быть людьми:

... и пошла резня.

И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко

Как звери, молча, с грудью грудь,

Ручей телами запрудили.

Хотел воды я зачерпнуть...

(И зной и битва утомили

Меня), но мутная волна

Была тепла, была красна.

В дальнейшем, после окончания битвы снова различимы отдельные люди и среди них лирический герой: здесь можно увидеть солдата, умирающего капитана, генерала, сидящего в тени на барабане, чеченца Галуба. Картина войны нужна Лермонтову для того, чтобы передать ее бессмысленность, неестественность и уродливость. С этой целью ломается стих, который перестает быть мерно и плавно текущим, гармоничным и музыкальным. Жестокая проза жизни и литературы торжествует над поэзией жизни и литературы. Но это оценивается Лермонтовым не только знаком плюс, но и знаком минус: победа «прозы» над «поэзией» воспринимается отступлением от нормы и от идеала.

Прозаически нарисованной картине войны противостоит поэтически переданная природа. Началу перестрелок и сражений дважды предшествует описание природы, выдержанное во вполне конкретной стилистике с легким налетом романтического стиля. В первом пейзаже («Зато лежишь в густой траве...») романтический стиль почти не ощущается, во втором он проявляется резче и определеннее:

Раз – это было под Гихами,

Мы проходили темный лес;

Огнем дыша, пылал над нами

^ Лазурно-яркий свод небес.

И дальше:

Над допотопными лесами

Мелькали маяки кругом;

И дым их то вился столпом,

То расстилался облаками;

^ И оживилися леса:

Скликались дико голоса.

Под их зелеными шатрами.

Наконец, романтическая стилистика торжествует в заключительном описании природы:

Окрестный лес, как бы в тумане,

Синел в дыму пороховом.

А там вдали грядой нестройной,

Но вечно гордой и спокойной,

Тянулись горы – и Казбек

Сверкал главой остроконечной.

Легко заметить, что здесь «перенос» («и Казбек Сверкал главой остроконечной») не ломает стих, не делает его прозаичным, а напротив, подчеркивает величественность картины, выделяя ее центр. Военным командам, военной профессиональной лексике, грубому и точному разговорному языку противопоставлены высокие и торжественные обороты речи, восходящие к традиционно романтической поэтической стилистике. И это свидетельствует о том, что Лермонтова интересует не смысл данного эпизода и не смысл русско-чеченской войны, а враждебность человека природе, себе подобным и всему мирозданию. Он не может понять, в чем заключается смысл этой враждебности, этого всеобщего, нескончаемого в истории человечества бунта, какую цель преследует этот мятеж:

И с грустью тайной и сердечной:

Я думал: жалкий человек.

Чего он хочет!.. небо ясно,

Под небом много места всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он – зачем?


Почему человек превращает прекрасную поэзию природы и жизни в безобразную прозу войны или разрушения? Любовное послание, включившее батальный «безыскусственный» рассказ, таким образом, наполняется серьезным философским содержанием, которое одновременно безнадежно-безысходно и иронично-саркастично («В самозабвеньи Не лучше ль кончить жизни путь? И беспробудным сном заснуть С мечтой о близком пробужденьи?»). В заключительных стихах философская романтическая ирония переведена в бытовой план: все описанное в стихотворении шутливо именуется «шалостью» «чудака», размышления которого над жизнью и смертью не стоят внимания. В лучшем случае они способны «развеселить» и не надолго занять мысль и воображение адресата послания.

«Сон». 1841.

Стихотворение «Сон» – одно из самых загадочных, мистических и совершенных у Лермонтова. Его сразу же назвали сном в квадрате, сном во второй степени. В самом деле: умершему или умирающему воину снится сон (1), в котором он видит «душу младую», тоже погруженную в сон (2), а в этом сне ей снится «знакомый труп». Воин видит себя дважды – и в своем собственном сне, как он лежит в долине Дагестана, и в отраженном сне своей возлюбленной. Композиция стихотворения образует «кольцо», в котором все стягивается к фигуре мертвого воина, к долине Дагестана. Здесь обращает на себя внимание указание на «мертвый сон» («спал я мертвым сном»), на сон «трупа». В стихотворении «Выхожу один я на дорогу...» Лермонтов писал:

Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы...

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб дыша вздымалась тихо грудь...

Смерть («навеки заснуть») выглядит здесь продолжением жизни, ибо силы жизни, силы души никуда не исчезают, а только засыпают, пусть навеки. Их деятельность со смертью не прекращается. Отсюда становится возможным, даже несмотря на физическую смерть, сон и даже обмен снами, которые устремлены друг к другу: сон воина и сон его подруги устремлены друг к другу. И это вносит еще один дополнительный мотив в стихотворение: оба возлюбленных одиноки («лежал один», «Сидела... одна») и трагически разъединены, но их души направлены друг к другу. Взор воина во сне находит его подругу, а взор девы «младой» обращен к «знакомому трупу». Это мистическое («И в грустный сон душа ее младая Бог знает чем была погружена...») общение двух душ пронзительно трагично: они никогда не встретятся и обречены на одиночество хотя бы потому, что он – «труп», лежащий в чужом краю, вдали от «родимой стороны», она же – живая и чужая среди веселых подруг на родине. Между ними лежат не только пространственные, временные, но и непреодолимые сверхчеловеческие преграды – состояния жизни и смерти, которые, однако, по-романтически допускают общение близких и навеки разлученных душ.

Для понимания стихотворения важно то окружение, в котором находятся оба героя: он – один среди природы, обжигаемый палящим солнцем, она – одна «меж юных жен, венчанных цветами», ведущих «веселый разговор». Ему чужда южная природа, и снится «вечерний пир в родимой стороне», ей – тот же пир и «веселый разговор» (Лермонтов воспроизводит ситуацию стихотворения «Как часто, пестрою толпою окружен...»).

Наконец, среди устойчивых и вполне традиционных эпитетов встречается необычное сочетание – «^ Знакомый труп лежал в долине той...». Что означает выражение «знакомый труп»? «Труп» «знаком» не среди других, незнакомых трупов, не на их фоне, а своей, уже известной и давно напророченной судьбой. «Душа младая» увидела во сне своего возлюбленного, судьба которого была для нее давно угадана и заранее предопределена.

  1   2   3   4

Скачать, 176.07kb.
Поиск по сайту:

Добавить текст на свой сайт


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru
Разработка сайта — Веб студия Адаманов