Загрузка...
Категории:

Загрузка...

С. В. Лапина Социология Курс лекций

Загрузка...
Поиск по сайту:


страница11/27
Дата09.09.2012
Размер2.04 Mb.
ТипКурс лекций
Сущность и критерии социальной дифференциации. Социальная дифференциация и способы ее регулирования
Третий подход
Социологический смысл и историческое значение теории классов и классовой борьбы
Второй признак
Третий признак
Четвертый признак
Подобный материал:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   27
^

Сущность и критерии социальной дифференциации.
Социальная дифференциация и способы ее регулирования


Немногие из советских обществоведов пытались «заглянуть» за тот предел, который определялся программными проектами – развитие общества, и ответить на вопрос, каким же будет социально однородное общество. С одной стороны, такое общество не должно быть бесструктурным, с другой – не ясны были критерии новой структуризации, основные элементы социальной структуры, различия между ними и т.д.

В начале 80-ых годов была выдвинута гипотеза о том, что «бесклассовая социальная структура будет носить как бы «ячеистый» характер». Элементами социальной структуры, ее «ячейками», станут трудовые коллективы, как реальные прообразы коммунистических ассоциаций. Однако при таком подходе не учитывались те социальные различия, которые выходили за рамки отдельных классов (территориальные, семейно-бытовые, демографические др.). Трудовые коллективы, занятые в разных отраслях сфера, регионах, отличались друг от друга гораздо больше, чем рабочие и крестьяне. Тем самым проблема перемещалась в другую плоскость, хотя ее актуальность не снижалась. Теоретическое моделирование заходило в тупик, прежде всего из-за того, что термины «различие», «равенство», «однородность» понимались весьма абстрактно. В массовое сознание внедрялось представление, что равенство (без предиката «социальное», который большинству ни о чем не говорил) – это одинаковость имущественного положения, зарплаты и потребления. Предостережения К.Маркса о грубом, аскетическом «уравнительном коммунизме», который не только не возвысил над частной собственностью, но даже не дорос до нее и способен лишь порождать всеобщую зависть, если и упоминались не только в историческом контексте, но никак не применительно к современности или будущему.

Центральная для теоретического анализа социальной структуры, для прогнозирования тенденции ее развития категория социальной дифференциации оказалась невостребованной.

Какова природа социальной дифференциации, причины ее возникновения и воспроизводства, посильна ли для общества (любого типа) задача ее устранения, а если нет, то какими способами и в каких границах необходимо регулировать процессы расслоения – все эти вопросы имеют первостепенное теоретическое и практическое значение.

Итак, социальная дифференциация есть разделение людей по показателям общественного положения и соответствующее объединение в более или менее однородные группы лиц, социальная дистанция между которыми незначительна, не фиксируется ни в форме права, ни в иных социальных нормах, а их общая позиция служит критерием самоидентификации.

Обратим внимание на следующее.

1. Речь идет не о всяких различиях, число которых необозримо, а лишь о те, которые связаны с социальным положением индивида (группы). Например, различия по образованию являются социальными, поскольку по закону разделения труда образования существенно влияет на возможность занятия те или иных позиций в обществе.
Но различия половозрастные, территориальные (по месту жительства), национальные, конфессиональные объективно, т.е. по закону общественного разделения труда, не детерминируют положение человека в обществе, и если они приобретают социальный характер, то по причинам политическим: в силу искусственной дискриминации или необоснованных привилегий.

2. На индивидуальном уровне отставание по одному из показателей может компенсироваться за счет некоторых преимуществ по другим показателям. Различия по образованию часто сглаживаются более ответственной или значимой работой, общественный престиж компенсирует власть, зарплату – доходы от личного подсобного хозяйства и т.д. Этим же целям при разумной социальной политике служат льготы и привилегии, а также система перераспределения доходов. Но в данных вопросах требуется подлинное искусство маневрирования, гибкость, стратегичность, высокие нравственные принципы. Не секрет, что та безалаберность в отношении к льготам и привилегиям, которая возникла в 60-ые – 70-ые годы, стремление устанавливать их негласно и в основном по должностям, а не по заслугам, не только усилила неоправданную дифференциацию, но и вызвала деструктивные тенденции в социальной политике. Мечта Горбачева
о сильной социальной политике была в принципе не реализуемой, поскольку правящая элита и не понимала ситуацию, и не хотела отказываться от накопленных преимуществ. К сожалению, подобная ситуация, хотя и на другой основе, складывается сегодня в некоторых странах СНГ.

О происхождении социального неравенства, как и о путях его преодоления, существует огромное число точек зрения. Обобщая те из них, которые имеют научный статус, и, отбрасывая обыденные, эмоциональные, мистические представления, можно выделить три подхода.

Первый – подход представляют различные модификации весьма распространенной в свое время «теории насилия», усматривающей причины расслоения в захвате, краже, преступлении, порабощении
и т.д. Все это имело место в человеческой истории, но без внутренних источников воспроизводства богатства, как и социальной структуры в целом, невозможно. Несостоятельность данного подхода очевидна, – вызывает удивление лишь то, что в последнее время часто встречаются ссылки на Прудона («частная собственность есть кража»), на Бальзака («за каждым состоянием стоит преступление») и другие.

Во втором акцентируются различия между людьми по способностям, усердию и т.д. как исходная причина социальной дифференциации. Сторонники данного подхода утверждают, что сама жизнь проводит постоянно «естественный эксперимент», ставя многих людей в равные условия. И раз они добиваются разных результатов,
то дело в них самих. Противники приводят не менее убедительные данные о том, как при изменении условий успеха добиваются те, кто ранее не имел никаких шансов. Парадокс в том, что и те и другие по-своему правы, но между этими крайними позициями аспект не истина, а проблема.

^ Третий подход можно назвать институциональным. Он в наибольшей степени обоснован, хоть и с разными конечными выводами, в марксистской теории классов и теории социального действия.
В первой причинами социальной дифференциации (разделения общества на противоположные классы) называются: а) разделение труда;
б) частная собственность; и в) «недостаточное для всего общества производство». «В основе деления на классы, – по словам Ф.Энгельса, – лежит закон разделения труда». Общественное разделение труда порождает частную собственность на средства производства и институт наследства, благодаря чему социальные различия закрепляются и передаются от поколения к поколению. Отсюда логическая схема устранения классов, классового неравенства. Прежде всего, необходимо ликвидировать частную собственность. «Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности», – указывали Маркс и Энгельс в Манифесте Коммунистической партии. Затем можно перейти к устранению общественного разделения труда и к подготовке «людей, которые умеют все делать».

Требование «уничтожения» частной собственности является оправданным и неизбежным в определенных условиях, не случайно оно возникло в глубокой древности, как «общность имуществ». Правда, история показала, что революционный путь экспроприации, национализации, конфискации и т.п. оказывается мене эффективным, чем эволюционные преобразования частной собственности в направлении ее акционирования, социализации, обобществления.

Что же касается «уничтожения» общественного разделения труда, то это с научной точки зрения чистейший волюнтаризм. Отменить действие объективных законов в природе или обществе невозможно. Их необходимо познавать и учитывать в своей деятельности. Сложность в том, что в сфере труда одновременно действуют многие законы: разделение труда, включая международное; перемены труда; кооперации; обобществления труда, закон стоимости, включая стоимость рабочей силы и др. Совместное действие этих законов вовсе не так ясно, как одиночное.

Для устранения третьей причины – недостаточного уровня производства – нужны иные способы: мотивация и стимулирование труда, научно-технический прогресс, включенность в международное разделение труда, готовность к инновационному поиску, самостоятельность производителей и многое другое. Фурье, например, сохранил в своей «Гармонии» частную собственность только потому, что не видел более действенных стимулов притяжения к труду. Если общественное производство не развито, то социальные различия воспроизводятся и усиливаются.

В теории социального действия социальная дифференциация связана с выделением жизненно важных для существования общества функций, (которые могут успешно выполняться более или менее специализированными институтами). Доказывается, что от степени дифференцированности системы зависит вероятность появления в ней нововведений.

В целом основным объективным источником генезиса и воспроизводства социальной дифференциации является число ответов по каждому варианту, закон общественного разделения труда. Его действие дополняется (усиливается либо ослабляется) рядом факторов – экономических, политических, культурных и др. На основе факторного анализа можно, например, утверждать, что снижению социальной дифференциации способствуют:

1) расширение каналов меж- и внутригенерационной (иоколенческой) мобильности, большие возможности перемещений людей, выбора места работы и жительства;

2) более высокий уровень образования, квалификации, культуры в целом;

3) многоукладность экономики, диверсификация производства, ограничение монополий;

4) развитый рынок труда;

5) система социальной защиты, пенсионного обеспечения и социального страхования;

6) эффективный механизм стимулирования и мотивации труда;

7) четкая нормативно-правовая база, высокий уровень правосознания населения.

Некоторый уровень социальной дифференциации неизбежен в любом обществе. Так, в экономически развитых странах считается допустимым неравенство в доходах не превышающее коэффициент равный 5 (соотношение 20% высоко- и низко-доходных общественных классов). Такое неравенство было бы приемлемым и для нашего общества, по крайней мере, на психологическом уровне. Так, на вопрос, какой, по-вашему, должна быть зарплата руководителя предприятия (учреждения), население республики, опрошенное по репрезентативной республиканской выборке (1487 чел.), дало такие
ответы:

1) на уровне средней зарплаты работников – 23,4% опрошенных;

2) выше средней в 2—3 раза – 36,6%;

3) выше средней в 4 раза – 26,6%;

4) выше средней в 10 раз – 8,4%;

5) выше средней в 15 раз – 2,3%;

6) по ситуации в зависимости от того, как идут дела – 1,2%.

По этим данным можно рассчитать индекс превышения зарплаты руководителя средней зарплаты работников по формуле:

  • N – общее число ответов;

  • n – число ответов по каждому варианту;

  • t – соответствующий варианту коэффициент превышения, во сколько раз. Z.

При прогнозном определении уровня доходов на одного члена семьи, который обеспечивал бы, по мнению респондентов, нормальную жизнь, запросы существенно расходятся, однако для большинства достаточным было бы увеличение сегодняшнего уровня в 2–3 раза. Опросы показывают, что, если бы разницу в зарплате определяли не нормировщики Министерства труда, а население, скажем, на референдуме, она была бы значительно больше, чем в настоящее время, особенно для категории высококвалифицированного труда. Это значит, что население проголосовало бы за усиление социальной дифференциации.

Кажется, что такой вывод противоречит не только прежним уравнительным стереотипам, но и распространенным представлениям о современном состоянии массового сознания. Однако важно учитывать, что декларации о «сглаживании и окончательном стирании социальных различий» не могли скрыть от населения реальное расслоение общества.

Что касается массового сознания, то сегодня в нем ярко выражены две тенденции: во-первых, нарастающее возмущение неоправданно высокими и часто полукриминальными доходами, во-вторых, неприятие необоснованного выравнивания зарплаты и пенсии, попадание в число «льготников» те, кто не имеет на это права и т.п. Заметим, что в пропагандистских целях эти тенденции смешиваются или подменяются друг другом, смотря по тому, что хотят доказать.

Общественное мнение, в принципе, не расходится с теоретическим выводом о том, что для общества в равной степени неприемлемы и опасны, как несправедливое расслоение, получение незаслуженных преимуществ представителями высших классов, так и уравнительность в сфере доходов и потребление, унификация социальных параметров, образе жизни и т.д. Несправедливость равной оплаты неравного труда, игнорирование различий по образованию, квалификации, опыту, знаниям, отношению к делу столь же оскорбительны и не терпимы, как и извлечение незаслуженных выгод из должности, собственности и т.п.

Частная собственность, как эпифеномен общественного разделения труда, безусловно, является одной из сильных причин расслоения, – как исторически, так и фактически. Но не единственной. Истории известен азиатский способ производства, который не знал частной собственности. Право собственности принадлежало государству, работники выступали лишь пользователями земли, воды, ирригационных устройств и других средств производства. Свободные мелкие производители находились в зависимости от государства и эксплуатировались через налогово-повинностную систему. В социальной структуре выделялись такие группы, как «верховное деспотическое начало», представленное фараоновской и жреческой знатью; низший государственный аппарат – главы общин и иные начальники; воинство; ремесленники; крестьяне и рабы. Последних было немного, они выполняли функции челяди, однако, оценивая положение народа
в азиатском обществе, его называют «поголовным рабством».

Социальные различия между «верхами» и «низами» были огромны и, как правило, не преодолимы, вертикальная мобильность отсутствовала, общественное производство теряло стимулы к труду,
к технологическим усовершенствованиям и деградировало. Не знала частной собственности и российская поземельная крестьянская община. Землей владела вся община, «мир», по праву общей, коллективной собственности. Периодически проводились переделы земли
с целью выравнивания наделов отдельных семей. Казалось бы, переделы земли по самому справедливому критерию – «по едокам», должны были бы исключить самою возможность дифференциации внутри общины. Но имущественное расслоение после отмены крепостного права нарастало. Более активные семьи занимались промыслами, извозом, отходничеством и т.д. Общинное владение, – по словам Энгельгардта, – спасает многих малоспособных к хозяйству от окончательного разорения. Вместе с тем хозяйственная экономическая эффективность общины снижалась. Деление «по едокам» стимулировало рождаемость. Так, за 45 лет, с 1861 по 1905 год, крестьянское население выросло более чем в 2 раза. Соответственно, уменьшились наделы, снизилась товарность производства. Община, препятствуя миграции, задерживая мобильность крестьян, могла, при нарастании малоземелья, лишь воспроизводить равенство бедности.

Ему (земледельцу России) нужен теперь кооперативный труд, организованный в широком масштабе. Но оборудование, удобрение, агрономические методы и прочее – все необходимые для коллективного труда средства – где их найти? Именно здесь-то и скажется крупное превосходство русской «сельской общины».3 Ясно, что речь идет не о колхозе на основе огосударствленных средств производства, а о добровольном объединении для самостоятельного хозяйствования. Собственность, как бы минуя фазу единоличества, точнее – проходя лишь юридическое оформление, сразу же обобществляется, приобретая статус паевой, акционерной, кооперативной собственности. Это позволяет вести крупное производство, не переходя за границы тотального отчуждения человека от собственности и результатов совместного труда. Фактически это тот же путь социализации собственности, но учитывающий артельные традиции и общинную мораль крестьянства России.

Эти опыты привлекли пристальное внимание К. Маркса. И если он не изменил свои взгляды на судьбы частной собственности, то, думается, по следующим причинам. Во-первых, он не считал возможным победу социализма в одной, тем более слабо развитой, стране. Новое общество могло появиться лишь после того, как капитализм выполнит свою «цивилизаторскую роль», а именно – разовьет производительные силы, дисциплинирует работников, завершит создание мирового рынка, устранит все остатки феодализма. Во-первых, по Марксу, история не знает попятного движения, а поэтому возврат каких-либо элементов «азиатской деспотии», «египетского фараонства», «кастовости» и т.п. совершенно исключался. И, в-третьих, в то время не было никаких оснований допустить, что правящие классы способны на социальное партнерство и компромиссные решения классовых конфликтов. Их сила – в частной собственности, и она подлежала уничтожению.

История еще раз в XX в. показала, что сама по себе ликвидация частной собственности, всеобщее огосударствление средств производства не решает автоматических социальных проблем.

Кратковременный трудовой подъем и энтузиазм постепенно снижались из-за отсутствия эффективного и постоянно действующего мотивационного стимулирования механизма. Хотя классовое неравенство умножается, но возрастают социальные различия внеклассового происхождения.

Китай, отказавшись от догматического тезиса о несовместимости частной собственности с социализмом, сделал ставку на использование стимулирующего эффекта собственности, и добился резкого подъема производства. Фурье сказался прав; не директивное устранение частной собственности, а ее постепенная социализация с использованием присущей ей высокой мотивации труда – таков теоретически оправданный путь преобразования собственности и всего устройства общественной жизни. Отсюда следует и другой вывод: попытки возврата в постсоциалистических странах к классическим формам частной собственности, которых уже давно не существует в развитых странах, основаны на весьма поверхностных исторических аналогиях и в конечном счете могут лишь усилить социальную напряженность. Но и консервация прежних структур, отказ от реформ в экономике и социальной сфере неизбежно ведет к накоплению социального нетерпения со всеми негативными последствиями.

Регулирование социальной дифференциации слишком ответственная задача, чтобы ее можно было оставлять во власть стихии, и в то же время слишком сложная, чтобы браться за ее решение на основе обыденных представлений или концепции, созданных применительно к иным историческим условиям, иному уровню экономики, культуры, политическим традициям. Не упрощая проблему учитывать следующее.

1. Социальная дифференциация возникает и воспроизводится в силу объективного действия закона общественного разделения труда. Этот закон проявляется в разнообразии жизненно важных для существования общества как системы функций, которые наиболее успешно выполняются специализированными институтами и кадрами профессионалов. Так возникает совокупность общественных позиций, вначале как бы обезличенных. Например, начиная освоение космического пространства, общество не знает, кто будет исполнять данную функцию, но в определенной мере пытается заранее установить социальную позицию космонавтов, исходя из общественной значимости новой функции. Общество заинтересовано, чтобы наиболее значимые функции выполнялись самыми способными людьми, и ради этого иерархизирует структуру социальных позиций, устанавливая определенную дистанцию между ними, для преодоления которой претенденты должны приложить немалые усилия и доказать свой профессионализм.

Такова общетеоретическая модельная схема социальной структуризации общества. Она существенно деформируется тогда, когда:

  • социальные позиции наследуются, невзирая на личные заслуги и способности;

  • дистанция между позициями уменьшается настолько, что продвижение по иерархической лестнице не оправдывает затраченных усилий;

  • та или иная группа приобретает возможности определять свою значимость и преимущества по собственному усмотрению, вопреки изменившимся потребностям общества. Крайний случай: функция исчезает, но люди ее исполнявшие настаивают на ее продолжении;

  • возникают «теневые структуры» криминальной направленности, «закрытые распределители», «новые классы» и иные образования в «порах» или вне нормативной иерархии позиций.

Подобного рода отношения нарушают объективную логику «позиционирования»: здесь уже не функции рождают определенные элементы структуры, а наоборот – группы добиваются сохранения своего положения, вне зависимости от функции.

2. Определенный уровень социальной дифференциации необходим для общества и соответствует ожиданиям людей. По закону социального сравнения индивиды стремятся к продвижению, занятию более высоких социальных позиций, лучшего общественного положения. В этом основа высокой состязательной активности, мотивации достижений, успеха, инициативности, поиска. Важно только, чтобы возможность продвижения была не только декларируемой, но и реальной. Социальная дифференциация приобретает угрожающий для стабильности общества характер, если она:

  • становится чрезмерной, т.е. превышает экономически и психологически приемлемый уровень;

  • определяется не личными заслугами, а различными привходящими обстоятельствами (происхождением, связями и т.д.);

  • порождает теневые или криминальные группировки, выходящие за рамки функциональной структуризации общества;

  • закрывает каналы социальной мобильности, демократические формы смены лидеров, ротацию кадров.

3. В регулировании социального положения особого внимания требует нижняя граница дифференциации: уровень жизни, образование, доступ к социокультурным благам и др. показатели. «Черта бедности» не должна ставить людей в критическое положение угрозы выживанию. Декларация ООН о правах человека требует установления определенного минимума гарантированных государством социальных услуг для поддержки человеческого существования. Крайне важно, чтобы первая дистанция к более высокому положению была наиболее легкой, доступной каждому, и побуждающей к ее преодолению. Кроме материального уровня необходимо поддерживать оптимизм, коммуникативность, неформальные связи взаимопомощи, солидарность в отношении к тем, кто временно оказался в затруднительном положении.

Однако, в определении базисных потребностей «нормального» (или «достойного») уровня жизни и соответствующих благ и услуг для его поддержания у специалистов единого мнения нет. Так, американский социолог Пинч выделяет четыре подхода к его определению: а) англосаксонский; б) западноевропейский; в) американский;
г) японский. Несмотря на то, что все эти подходы реализуются в рамках экономического развития стран, они существенно различаются по объему благ и услуг, гарантируемых государством человеку, в зависимости от традиции, культуры, стоимости рабочей силы, стратегии социальной политики.

В нашем обществе данная проблема стала обсуждаться только
в последние годы. Господствующий в советское время «нормативный метод», исходил не из реальных потребностей людей, а из усредненных показателей (на 1000 чел. и т.п.), которые скрывали минимум обеспеченности, да к тому же, не всегда выполнялись. Такие общепринятые категории, как «прожиточный минимум», «минимальный потребительский бюджет», не рассчитывались и не использовались в планировании качества и уровня жизни.

Считается, что в настоящее время для повышения нижней границы уровня жизни в нашей стране не хватает средств. Это так, однако, и имеющиеся ассигнования не всегда используются эффективно, адресно. Начатые социальные реформы должны создать нормативную базу предоставлением бюджетных средств, сформировать новые механизмы реализации социальных программ, основанные на принципах адресной субсидиарности, стимулярности.

4. Регулирование социальной дифференциации предполагает, причем в качестве первого условия, определенность и гласность, общественную полезность и эффективность критериев социального продвижения. Можно вспомнить, что в царской России существовало правило, по которому солдат, выходец из крестьян или мещан, дослужившийся до полковника, получал дворянское звание. Определенность и понятность данного стимула делали его весьма привлекательным для многих выходцев из простого народа.

К сожалению, такие исторические примеры скорее исключение, чем правило. В советском обществе учитывались, прежде всего, партийность, происхождение, отчасти национальность, а также наличие диплома (не важно какого), семейное положение, моральная устойчивость и т.п., и лишь после них профессиональная способность, знание дела. Если в развитых странах образцом для подражания стал человек, сделавший самого себя, то у нас формировался человек системы, способный в наибольшей мере адаптироваться к ее критериям, используя, в том числе, и их недостатки. Были, конечно, должности, которые нельзя было заместить «выдвиженцами». Королев, Туполев, Антонов, Калашников, Орловский и десятки других профессионалов, чей высокий статус определялся личным талантом и признавался народом, не меняли общей тенденции.

Переходный период разрушил не только «номенклатурные» критерии, но и те остатки общественно оправданного социального продвижения по заслугам, которые система вынуждена была допустить.

В социологических исследованиях на вопрос, что в наибольшей степени способствует сегодня продвижению, на первых мечтах называются: а) наличие связей; б) доступ к кредитам, лицензиям и т.п.;
в) возможность использования госсобственности, а на последних – образование и личные способности. Это значит, что массовое сознание не видит пока оптимальных, с общественной точки зрения, нормативных критериев социального продвижения. Понятно, что подобная ситуация не способствует упорядочению социальных отношений и стабилизации общества.

5. Формирование среднего класса. За счет роста среднего класса социальная структура меняет свою форму: из пирамидальной превращается в ромбовидную. Между «верхами» и «низами» появляется «буферный пласт» самодостаточного населения, которое более всего заинтересовано в стабильности, и обладает стойким иммунитетом ко всякому революционаризму. В силу этого степень расслоения уменьшается, но в то же время сохраняется стимулирующая роль самой иерархии позиции.

Пути создания среднего класса в нашей стране будут рассмотрены ниже.

В зарубежной социологической науке повсеместное распространение получило понятие социальной стратификации. В принципе, если иметь в виду онтологию этих терминов, то они тождественны, т.е. об одном и том же. Методологические различия можно усмотреть в том, что понятие социальной структуры позволяет включать в анализ социально-демографические и социально-профессиональные группы, не совпадающие со стратами. Не случайно, Н. Смелзер одну из глав своего учебника назвал «Социальная структура», а не стратификация. Думается, что отмеченный момент, а также давняя традиция позволяют нам использовать понятие социальной структуры, конечно,
не сводя его к известной трехчленной формуле.
^

Социологический смысл и историческое значение теории классов и классовой борьбы


Трехчленная формула социальной структуры вытекала из марксистско-ленинской теории классов и классовой борьбы как движущей силы истории. Мы не ставим задачу рассматривать данную теорию в ее генезисе и развитии, тем более, что она достаточно хорошо известна – до 1991 г. изучалась не только в вузах, но и в школах: в курсах обществоведения, истории, литературы. Однако, в последние годы возникла своего рода «фигура умолчания» по поводу данной темы. Так, в одном из объемных учебников по социологии раздел социальной структуры изложен без упоминания фамилий классиков марксизма-ленинизма, даже известное ленинское определение классов приводится без указания его автора. И таких примеров более чем достаточно. Учитывая, что подобное «неотрефлексированное забвение» ведет к потере важной части социологического знания, возникает необходимость объективной оценки сильных и слабых сторон данной теории, в историческом контексте и современной интерпретации.

1. На наш взгляд, не правы как те, кто отрицает теорию классов, так и те, кто ее абсолютизирует. Абсолютизация в свое время прибегала к ряду ошибочных политических тезисов, таких как: а) о сохранении диктатуры пролетариата на весь период социализма (КПСС отказалась от него лишь под давлением братских компартий Запада);
б) об усилении классовой борьбы по мере укрепления социализма;
в) о мирном сосуществовании как форме классовой борьбы. По этой же причине сохранялась не просто теоретическая парадигма, но программные установки по отношению к социальной структуре, несмотря на очевидные трудности распределения населения по двум классам и прослойке. Фактически вне классовой структуры оставались многие категории, особенно в европейских социалистических странах, где частный сектор сохранялся: крестьяне-единоличники, некооперированные кустари, частные ремесленники, владельцы магазинчиков, киосков, мастерских.

2. Ленинское определение классов относится только к двум категориям: богатым (эксплуататорам) и бедным (эксплуатируемым). Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства. Те, кто работает самостоятельно, т.е. сам себе и хозяин, и работник, кто не присваивает, а обменивает свои услуги, знания, товары на соответствующий эквивалент, они под данную дефиницию не подходят. При распространении определения на все слои и группы общества возникает несоответствие между объемом и содержанием понятия.

3. В силу этого марксистская теория классов не охватывает весь социальный состав населения. Например, в Древнем Риме – типичном государстве рабовладельческой формации – численность рабовладельцев и рабов, как основных классов общества, в своей совокупности составляла меньшую часть населения. Анализируя классовый состав России конца XIX – начала XX века, Ленин выделял 5 классов: 1) крупную буржуазию; 2) помещиков; 3) кулаков; 4) беднейшее крестьянство; 5) пролетариат. Первые три класса – это богатые, эксплуататоры. Их можно объединить по «присвоению чужого труда».
Но в действительности, много ли общего у помещика – потомственного дворянина или выходца из бояр, и кулака – недавнего крепостного крестьянина. Более существенно, что в эту схему не помещались такие многочисленные социальные структуры, как среднее крестьянство, купцы, ремесленники, военные, интеллигенция, казачество, государственные служащие, священнослужители, рядовые банковские работники, промысловики, артельщики, кустари и др.

4. Но теория классов и не ставила перед собой задачу отражения всего состава населения. Ее цель – выделить основные, антагонистические классы, борьба между которыми и есть источник развития общества. И ленинское определение относится лишь к этим, основным классам.

5. Все остальные классы неизбежно поляризуются, вливаясь в ряды двух основных, или деклассируются. Поэтому классовая теория отвергает идущие с древности идеи о среднем классе (слоях), как стабилизирующей силе общества. Борьба, а не солидарность, становится жизненным девизом, дарвиновская теория «борьбы за существование» гипостазируется и переносится на общество, везде отыскиваются борющиеся противоположности, гегелевская диалектика превращается в манихейство (черное – белое, да – нет, друг – враг). Для современной социологии, как науки об устойчивости общества, о жизнеспособности социумов и наиболее приемлемых способах преодоления аномии, девиантного поведения, разрешения конфликтов, в том числе и классовых, такой подход неприемлем, поскольку он однозначно делит общество на «Мы» и «Они».

6. Вместе с тем, нельзя не видеть, что теория классов и классовой борьбы родилась в определенных условиях и в принципе правильно их отразила. Безудержная эксплуатация и обнищание трудящихся масс, грабеж и насилие, нечестная конкуренция и подрыв основ экономической самостоятельности средних классов, а вместе
с тем восстания, бунты, гражданские войны и революции – все это проявления классового антагонизма, существовавшего в истории вплоть до конца XIX века.

Классы были открыты задолго до марксизма: о расслоении писал еще Аристотель, классовую борьбу анализировали французские историки, экономическую анатомию классов раскрыли английские экономисты, проекты гармонизации отношений предлагались утопистами, религиозными учениями и др. «То, что я сделал нового, – писал К.Маркс, – состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства, 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов».

Отсюда следовало, что классовый конфликт может быть разрешен лишь революционным путем – «экспроприацией экспроприаторов», т.е. ликвидацией эксплуататорских классов. (Заметим, что Маркс и Энгельс никогда не понимали ликвидацию в смысле физического уничтожения богатых, речь шла о национализации их собственности, в ом числе и путем выкупа, и о разных формах перевоспитания, трудовой ассимиляции представителей господствующих классов). Опровержению данного вывода посвящена огромная литература. В ней нетрудно заметить типичную ошибку, а именно – осовременивание ситуации и, соответственно, игнорирование психологии классов, закономерностей классовой борьбы в конкретных исторических условиях.

Во времена Маркса и Энгельса власть до Парижской Коммуны (1871 г.), несмотря на революционные потрясения 1830 и 1848 гг., правящие классы, ослепленные своим финансово-экономическим могуществом и преданной им военно-полицейской силой, не соглашались даже выслушивать тех, кто говорил о необходимости уступок трудящимся, предупреждая об опасности накапливания в массах социального нетерпения и неудовлетворенности. Р. Оуэна посчитали шутом и сумасшедшим за то, что в своем обращении к фабрикантам он писал: «Если Вы уделите своим рабочим хотя бы столько внимания, как неодушевленным машинам, то сможете получать огромную дополнительную прибыль просто из их удовлетворенности условиями и оплатой труда». В России крепостное право удерживалось до последней черты, реформы Столыпина встретили более яростное сопротивление со стороны помещиков, чем революционеров. Революционную ситуацию в 1917 г. создали вовсе не большевики, они лишь ею воспользовались, а правящий класс во главе с самодержавием, не желающим и не умеющим осуществить назревшие социальные реформы.

Отсюда вытекает следующий вывод, имеющий характер исторической закономерности. Там, где правящие классы игнорируют справедливые требования трудящихся масс в области, прежде всего, оплаты труда, их стремление к достойной жизни за счет своего труда, где подрываются основы воспроизводства средних слоев и делается ставка на прямое или косвенное экономическое принуждение, где назревшие проблемы не разрешаются с помощью реформ, а маскируются, загоняются внутрь – там социальное нетерпение масс неизбежно со временем превышает критический уровень, порождая тотальный кризис, который может быть разрешен лишь устранением правящей элиты и преобразованиями структур власти, собственности и т.д.

Этот вывод является социологическим законом кумуляции социального нетерпения в обществе. Как и все социальные законы, он имеет статистический (вероятностный) характер, т.е. его действие объективно, но не фатально. Можно сказать, что он «предупреждает» конфликтующие силы, в первую очередь, конечно, правящие классы, от бездумного обострения социальных противоречий. С этой точки зрения принципиально иным, чем в теории борьбы классов, представляется соотношение реформ и революции. Как известно, В.И. Ленин называл реформы «побочным продуктом» революционной классовой борьбы. Неприятие реформизма – характерная черта коммунистического движения. Но социальный смысл этих явлений (или событий) состоит в разрешении назревших общественных конфликтов. Реформы предполагают компромиссный вариант, революции – радикальный, направленный на устранение противостоящей стороны. Революционная ситуация возникает не только потому, что «верхи не могут» править по-старому, но главное, что не хотят или не умеют изменить жизнь к лучшему, не желают поступиться принципами, т.е. интересами, одним словом – из-за неприятия и торможения назревших изменений, в форме управляемых реформ, с учетом интересов «низов». Реформы являются естественным и объективно необходимым процессом преобразований (нововведений, переустройства) в рамках и на основе существующей социальной структуры, путем компромиссного согласования интересов социальных групп, в то время как революция – плод воинствующего фанатизма, неустойчивости, ошибок в социальной политике правящих классов, упований на силу и т.п.

Глобальное политическое значение марксистской теории классовой борьбы переоценить невозможно. Подобно тому, как изобретение сверхоружия, грозящего уничтожением обоих конфликтующих сторон – и «очень правых», и «менее виноватых» – заставило принять принципы мирного сосуществования, эта теория побудила искать компромиссы – те формы разрешения конфликтов. Так родилась идея социального партнерства. В современном мире – это комплексная программа, постоянно совершенствующаяся и охватывающая все сферы общества. В области трудовых отношений она реализуется в таких формах, как трипартизм, участие рабочих в прибылях и управлении, праве на забастовку и т.д.; в политической жизни – в парламентских формах борьбы оппозиции с правительством, демократических выборах, местном самоуправлении, разделении властей и др.; в правовой сфере – в верховенстве Закона, независимости суда, соблюдении прав человека и пр.; в социальной – в обеспечении прожиточного минимума, медицинском страховании, пенсионом обеспечении, пособиях по безработице, инвалидности и др. Можно утверждать, что именно под влиянием теории борьбы классов современный мир ориентирован не на социальную конфронтацию, а на поиск согласия, учет разнообразных интересов, на эволюционное развитие путем реформ и инноваций.

Что касается социальной структуры общества, то классовый подход оказался ограниченным и односторонним, по крайней мере, в области прогнозного моделирования. Вопреки выводам о неизбежном усилении тенденции к поляризации, к обнищанию рабочего класса и обострению борьбы, в XX в. неуклонно возрастает удельный вес среднего класса, в том числе и среди рабочих. Классовое сознание, представлявшееся классикам высшей формой духовности, не смогло вытеснить естественные формы ментальности любых социальных групп, питаемых исторической памятью, родовыми архетипами, национальным самосознанием патриотизма. Клич «Поражение своего отечества», выдвинутый большевиками во время Первой мировой войны во имя пролетарской солидарности, так и остался в истории единственным и одиозным призывом.

Там же, где подобную классовую психологию удавалось присвоить обществу, возникали под сенью дружбы народов, уродливые образования: теневая социальность (клики, мафиозные группировки и т.п.), маргиналы, манкурты, изгои и др.

Большие затруднения у советских социологов возникли при операционализации признаков классовой принадлежности с целью использования ленинского определения классов для проведения эмпирических исследований. Как замерить «место в исторически определенной системе производства» – первый признак классов? Предлагалось фиксировать отраслевую принадлежность, тип (размер) предприятий, основное или вспомогательное производство, сборочные цехи или выпускающие ширпотреб и т.д.

^ Второй признак – отношение к средствам производства – в условиях общенародной собственности оказывался не работающим. Различия были налицо, но ведь их не должно было бы быть. Особенно выделялись хозяйским отношением к собственности подрядные бригады, арендные коллективы, предприятия, работающие по щекинскому методу и др. Этот феномен можно было объяснять как угодно, но только не как результат преодоления отчуждения от собственности.

^ Третий признак – роль в общественной организации труда – позволял выделять руководителей и исполнителей, хотя самостоятельность первых была относительна.

^ Четвертый признак – доля общественного богатства, которой располагает группа – фиксировался по заработной плате. Но можно ли было считать классовым признаком, например, то, что грузчик а «почтовом ящике» получал больше высококвалифицированного слесаря на швейной фабрике, говоря уже о нелегальных доходах, о чем говорить было бы не принято.

Как правильно отметил А. Зиновьев, реализовался не принцип «каждому – по труду», а принцип «каждому – по его должности».

Тем не менее, создавался определенный набор эмпирических индикаторов. Но, во-первых, он был лишь формально привязан к теоретическому определению понятия класса. Во-вторых, не было единства ни в методологическом подходе, ни в перечне индикаторов.
В-третьих, часть индикаторов отражали не социальное положение, а организационные и иные недостатки производства. В-четвертых, многие категории населения – работники закрытых предприятий ВПК, госслужащие, партийный аппарат, военные, милиция и др. –
не могли включаться в исследования, что нарушало требования репрезентативности выборки. Вообще, установку на стирание различий, движение к социальной однородности отрицали саму необходимость изучения дифференциации, ее причин, условий и т.д. В силу этого полных и достоверных данных о социальной структуре и тенденциях ее изменения социология дать не могла.

Таким образом, теория классов и классовой борьбы правильно описывает состояние социальной структуры общества и возможности разрешения классового конфликта в условиях антагонистических противоречий, поддерживаемых нежеланием и неумением правящих классов идти на уступки, регулировать социальные отношения компромиссным путем с учетом интересов всех социальных классов, всего общества. Понятие «класса» относится только к основным противоборствующим группам, в силу чего теория не охватывает весь социальный состав населения.4
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   27

Скачать, 10.73kb.
Поиск по сайту:

Загрузка...


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru