Категории:

Лексикология. Фразеология

Поиск по сайту:


страница22/28
Дата12.03.2012
Размер5.38 Mb.
ТипДокументы
Olga Krylova female headdresses, dialect, Russian, the Russian North
Концепт в лингвокультурологической парадигме
Екатеринбург, Россия
Подобный материал:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   28
^

Olga Krylova

female headdresses, dialect, Russian, the Russian North



One of the most important elements of a female costum was the headdress. On a headdress it was possible to define the family-age, social status of the woman, its regional origin. In this article the female headdresses which was widely spread on the Russian North are considered.


Многие бытовые реалии, кроме выполнения своей непосредственной утилитарной функции, использовались в обрядах, имели и длительно сохраняли символические смыслы, что находило отражение в семантической структуре названий этих предметов. Женский головной убор, помимо основной функции – защиты головы от атмосферных воздействий, выполнял также роль наголовного украшения. По этим причинам названия женских головных уборов достаточно богаты этнокультурными семантическими приращениями, хотя эти приращения не могут быть выявлены без общего описания семантики лексемы. Для подробного рассмотрения в докладе выбраны названия девичьих головных уборов, головного убора невесты, а также замужних женщин.

Женский севернорусский костюм отличался от девичьего головным убором. Характерной чертой девичьего наряда была открытая макушка, в то время как основным признаком всех головных уборов замужних женщин было закрывание волос полностью, поэтому специфику девичьего наряда составляли повязки, выполненные в виде обруча или обычной перевязки. По этой причине наиболее употребительные названия девичьих лент и прочих повязок образованы от корня вяз-: повязка, перевязка, перевязочка, перевязь. Повя’зка – ‘нарядный девичий головной убор’. Раньше девки в повязках ходили, таки высоки из хаза белого и желтого, а на лбу бисер. Ковда праздник какой был или гулянье, так девки повязку на голову надевали. Арх. На голову еще повязки накладывали, наложат повязки, как туес, на голову. Беломор. Волог. (СРНГ, 27, 284). Перевя’зка – ‘девичий головной убор из ткани на невысоком каркасе цилиндрической формы, спереди вышитый жемчугом, бисером и с широкими лентами сзади’. Олон., Онеж. А раньше перевязки носили, круглы таки, на голову наложишь. А перевязку девушка носила, а кокошник – как замуж выходила. Арх. (СРНГ, 26, 60).

Девушки до замужества также носили поче’лок – ‘девичий головной убор в виде венка (с лентами), надеваемого поверх повязки, покрывала’. Прежде девицы в это время (на Пасху) вместо шапок надевали венки, так называемые почелки. Арх. (СРНГ, 30, 378). Поче’лка – ‘девичий головной убор в виде повязываемой низко по лбу повязки’. Холмог. Арх. (СРНГ, 30, 377). В вологодских говорах лексема почелок зафиксирована в значении ‘головной убор невесты, кокошник’. Она сидит в высоком терему – Под белобисерным почелком, Под шитым-браным платьем. Волог. (СРНГ, 30, 378). Исследователь А. Шадрин описывает гуляния девушек в городе Шенкурске в середине XIX века, проводившиеся в Троицын день по случаю храмового праздника в местном монастыре, когда для участия в хороводе собиралось до двухсот девиц на выданье чуть ли не с половины уезда и несколько тысяч народа приходило посмотреть на хоровод. На голове у девушек были почелки, украшенные жемчугом, камешками разных цветов и тоненькими привешенными пластинками, которые придавали красивый вид и при повороте головы издавали тихий шум (Шадрин, 1866, 64-65).

Достигая совершеннолетия, девушка вплетала в косу ленту с бантом на конце в знак того, что ее можно сватать. Сговоренка, т.е. просватанная девушка, прикрепляла к своей повязке специально изготовленный, нарядно украшенный овальный натемник, закрывавший волосы сверху. Такие повязки с нате’мником носили с костюмом, состоящим из парчового или шелкового сарафана, рубахи и шитой золотом душегреи. Это был переходный тип головного убора от девичьего к женскому. «В этой форме девичьей повязки с натемником можно усмотреть как бы прототип женского головного убора, покрывающего, не в виде отдельного кружка, а уже в виде законченного, сшитого убора, темя, голову женщины» (Гринкова, 1936, 30).

Просватанная невеста украшала косу длинной широкой лентой красного или желтого цвета. В день венчания или накануне невеста передавала ленту (девичью волю) своим подружкам. В Архангельской, Вологодской губерниях иногда косу убирали под длинный белый вязаный колпак, носивший название «честного». В других селениях того же района (с. Красный Бор) и в б. Никольском уезде (Кокшеньга) подобный колпак носили не только просватанные, но и все взрослые девушки.

Наиболее распространенными венчальными головными уборами на Русском Севере были также голово’де’ц – ‘свадебный головной убор невесты’. Головодец – повязка головная из бересты, обшитая кумачом или шелковой материей и унизанная крупным разноцветным бисером. Никол. Волог., Баженов (СРНГ, 6, 312). Голодо’вец – ‘свадебный головной убор невесты’. Голодовец – свадебная повязка невесты. Делается из бересты, обшивается кумачом или шелковой материей и унизывается крупным разноцветным бисером. Никол. Волог. (СРНГ, 6, 316); голодво’рец. М. Едемский, описывая свадьбу в Кокшеньге, рассказывает, как надевали головодец на невесту: «Накладывают на нее борушку (особый колпачок, шапочка, род кички – головной убор замужней женщины) и головодец (кокошник, специально свадебный головной убор невесты), закидывают голову шелковой шалью так, что кисти висят над лицом» (Едемский, 1911, 75). Вене’ц – ‘покрытый тканью полукруг из картона, праздничный и свадебный головной убор девушки в Архангельской, Вологодской и Новгородской губерниях; он напоминает по своей форме старинный венец с «городы» с узорной прорезью. Концы венца не смыкались друг с другом – к ним были пришиты ленты для завязывания сзади. Венец украшали жемчугом, цветными стеклышками, под сквозные узоры подкладывали фольгу’ (СРНГ, 4, 112). Венец – общеславянское слово, образовано от венъ, а последнее от глагола вить (ЭСРЯ, 3, 49-51). Кону’ра (Шенк. Арх.), конура’ (Тотем. Волог.), кору’на (Волог., Арх.) – они были дугообразной формы или в виде широкого обруча, обязательно с открытым верхом, который венчал венок из искусственных цветов или лент. Коруна была исключительно ритуальным убором, который невеста надевала один раз в жизни, в день свадьбы. Ее передавали по наследству от матери к дочери, и она служила не одному поколению. Каждое последующее поколение добавляло к декору корун украшения своего времени, а нередко производилась замена обветшавшего декора.

Важнейшим элементом свадьбы был ритуал надевания на голову новобрачной женского головного убора – повивание, окручивание, снятие покрова. Девичья прическа менялась на женскую: две косы укладывались вокруг головы и убирались под мо’ршень – ‘нарядный головной убор замужних женщин, вроде кокошника, присборенный сзади’. Арх., Волог., Олон. (СРНГ, 18, 281); бору’шку – ‘женский головной убор’. На головах они (женщины) носили прежде какие-то высокие борушки, потом шамшуры, потом повойники. Волог. (СРНГ, 3, 120), скру’ту – ‘головной убор, надеваемый на невесту после венчания’. Волог., Арх., Олон. (СРНГ, 38, 156). Они являлись уже закрытыми уборами.

Во второй половине XIX – начале XX века самыми распространенными женскими головными уборами были пово’йники – ‘праздничный женский головной убор’. Волог.; ‘нарядный головной убор, который надевают новобрачной после свадьбы’. Повойник был на голову мне одет, свадьба была. Арх. (СРНГ, 27, 255). Все в повойнике, век и не складывала (снимала), как взамуж выйдешь, вот и повойник наложат. Арх. (СРНГ, 38, 21). Пово’йничек – Не дают мне погулять, Не дают повольничать. Скоро, скоро мне наденут Розовый повойничек. КАССР (СРНГ, 27, 255). Слово повойник, согласно этимологическому словарю М. Фасмера, ‘это то, что повито’, связь его с вить (Фасмер, 1996, 294). Он сближает значение этого слова с повитухой (повивальной бабкой). Символика действий, связанных с *viti, может быть описана как зарождение, развитие, и шире – как начало какой-либо новой структуры. У русских повоем назывался кусок ткани, на который вынимали ребенка из купели после крещения. Возможно, что повивание невесты – было символом ее рождения в новом социальном статусе.

В Архангельской, Вологодской губерниях в качестве зимнего головного убора замужние женщины носили чеба’к. Он представлял собой шарообразную шапку с наушниками и длинной задней лопастью, называвшейся хвостом. Чебак надевался, как правило, когда женщина выходила на улицу, причем обычно поверх основного головного убора: кокошника, платка с повойником. Однако в некоторых селах Вологодской губернии чебак полагалось носить и в избе. По свидетельству Ф.Н. Фортунатова, «девицы, вышедшие замуж, обязаны были непременно носить несколько недель эту огромную махину и не снимать ее с головы, хотя бы они готовили кушанье или отправляли черную домашнюю работу» (Фортунатов, 1871, 196).

Молодые женщины по праздникам украшали голову коко’шником (Арх., Волог., Ленингр.), в олонецких говорах зафиксировано слово коко’ша головной убор замужней женщины’. Олон. (СРНГ, 14, 100). В Шенкурском уезде Архангельской губернии в значении ‘кокошник’ употреблялись лексемы очелок, оче’лочек. Осетров ловят, да бородатыих, Сороженок, да они с рожками, Уклеенок, да все в очелочках (СРНГ, 25, 62).

. Термин кокошник, как полагают некоторые исследователи, происходит от древнерусского «кокошь» (что одновременно означало курицу и петуха) (Зеленин, 1926, 535). Для кокошников характерно соединение в одно целое твердой основы и мягкого нарядного верха. Кокошник изготавливался обычно профессиональными мастерицами-золотошвейками из фабричных тканей с использованием в орнаментации бисера, фольги, стекла, рубленого перламутра и речного жемчуга. Наиболее характерными орнаментами были растительные, а также изображения птиц. Формы головных уборов к сарафанному комплексу были разными: кокошник в форме шапочки с вытянутым вперед очельем с лопастями, прикрывающими уши (Каргопольский уезд Олонецкой губернии); кика, украшенная обшитыми жемчугом и бисером шишками, олицетворявшими культ плодородия (Псковская губерния).

Еще одной разновидностью северных женских головных уборов была шамшура – тип шапочки с твердым околышком или дном и завязками сзади. В большинстве губерний дорогие кокошники и шамшуры носили с платками, вышитыми золотными и серебряными нитями.

В тех губерниях, где основным головным убором девушек и женщин был платок, девушки завязывали его на голове иначе, чем женщины. Если женщины, например, складывали платок углом и завязывали его узлом под подбородком, то девушки концы платка завязывали на затылке. Девушки часто складывали платок в ленту и обвязывали его вокруг головы, опуская концы на спину, женщинам же так носить платок не полагалось. Девушки накидывали поверх костюма на плечи иногда до пяти платков разного размера, закладывая их концы за лямки сарафана, женщины могли накинуть один длинный платок, закалывая его на груди на булавку.

В конце XIX – начале XX века платок становится общераспространенным головным убором. Многофункциональность платков привела к детализации наименований, отражающих разные мотивировочные признаки: 1) материал: кума’чник – ‘платок красного цвета’ (Кирил. Волог.), атла’сник – ‘атласный платок’ (Плес. Арх.), атла’сница – ‘нарядный атласный головной платок’ (Арх.), атла’совка (Арх.), ре’псовик - ‘платок из репса с длинными кистями’ (Волог.), сати’новка – ‘платок из сатина’ (Волог.), кашеми’рник – ‘платок из кашемира’ (Каргоп. Арх.); 2) способ изготовления: вязе’нка – ‘шерстяной платок’ (Волог.); 3) рисунок: кле’точник – ‘платок’ (Волог.).


Литература

Гринкова 1936: Н. П. Гринкова. Родовые пережитки, связанные с разделением по полу и возрасту (По материалам русской одежды) // Советская этнография, 1936, № 2, с. 21-54.

Едемский 1911: М. Едемский. Свадьба в Кокшеньге Тотемского уезда Вологодской губернии // Живая старина, 1911, вып. 1-2.

Зеленин 1926: Д. К. Зеленин. Женские головные уборы восточных славян. – «Slavia», 1926.

Фасмер 1996: М. Фасмер. Этимологический словарь русского языка. СПб., 1996, т. 3.

Фортунатов 1871: Ф. Н. Фортунатов. О старинных русских костюмах в Грязовецком и Сольвычегодском уездах Вологодской губернии // Труды Первого археологического съезда. М., 1871, т. 1.

Шадрин 1866: А. Шадрин. Летние и зимние гуляния шенкурского народа и окологородных крестьян // Труды Архангельского статистического комитета за 1865 год. Архангельск, 1866, кн. 1.

Сокращения

СРНГ: Словарь русских народных говоров. М.-Л.; СПб., 1965-2005, вып. 1-39.

ЭСРЯ: Этимологический словарь русского языка. М., 1963-1982, вып. 1-8.


^ КОНЦЕПТ В ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЕ


СОЦИОЛЕКТ, ДИСКУРС, СОЦИУМ: ОТНОШЕНИЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТИ

Алла Юрьевна Ларионова

Уральский государственный технический университет / УГТУ-УПИ

^ Екатеринбург, Россия

alarionov@bk.ru


Larionova Alla

social group, informal student discourse, mentality, sociolect, discursive peculiarities of social group, graffity.


The article is devoted to relationship between sociolect and informal student discourse under conditional mentality of social group. The subject of study are the text graffities as a form of relations. Sociolect is being examined as verbalized part of a small, or subjugated to the dominating society, group. The examination is extremely important for linguistics and adjoining anthropologicaly directed sciences such as cognitivistics, culturology, sociolinguistics.


Язык как высокоструктурированная абстрактная система, общая для всех членов речевого коллектива, реализуется в различных подсистемах, развивающихся по общим языковым законам, но имеющих особенности, позволяющие выделиться в отдельный социолект. Социолект ассоциируется с какой-либо конкретной социальной группой, каждая из которых представляет собой динамическую реляционную целостную сущность, обладающую дискурсивной спецификой. Социолект как вербализованная часть дискурса и дискурс как совокупность речемыслительной деятельности и текста (социолекта) есть одно из проявлений функционирования социальной группы, отражения социумной ментальности.

В данной статье предпринята попытка охарактеризовать отношения социолекта и социума. Материал исследования – студенческие текстовые граффити, фиксированные на не предназначенных для письма поверхностях (столах, стенах и пр.). Объект исследования – неформальный студенческий дискурс (НСД). Выбор данного кванта студенческого дискурса связан с относительной его естественностью, основанием констатации которой служат следующие факторы: 1) наряду с сознательным / неосознанным включением знания общекультурной традиции «распредмечивания» тех или иных «предметов культуры» студенческий социум и НСД (в сравнении с официальным его квантом) более независимы от общекультурных (и общеязыковых) установок и табу, что является следствием влияния активных социальных процессов и психологических особенностей возраста, 2) наряду с разными формами общения (неформальным / официальным, устным / письменным) граффити в качестве одной из форм квалифицируются как естественная письменная речь [Тюкаева 2005], 3) языковое общение в рамках условно малой группы представляет собой «львиную долю» коммуникативной жизни членов социума [Макаров 1998:8]. В связи с этим, как пишет М. Л. Макаров, малая группа выступает не только как эмпирический или физический локус анализа, а как самостоятельный социально-психологический субъект общего дискурса.

Субъектом НСД является студенческая молодежь. Социолекты традиционно связываются с неформальной молодежной речью. Кроме того, они традиционно расценивают­ся как нечто стоящее за рамками официальной куль­туры. Однако вузовская молодежь как зачаток интеллигенции обладает, по Б. Бернстайну, «развитым кодом» [об этом Домашнев 1982:5] и объективно не может быть за рамками нормативности (в разных ее аспектах), если только в дискурсе сознательно не реализуются социумно специфичные установки и предпочтения [Ларионова 2006а]. Исследователи отмечают: между но­сителями социолекта и самим социолектом не может быть знака равенства (социолект не клеймо) [Елистратов 1995:15], однако социолект как материализованная часть дискурса есть принадлежность социума и его объективная реальность. Наблюдения и опросы свидетельствуют, что далеко не все представители студенческого социума «балуются» граффити и используют их элементы в своей речи.

Отношения социолекта и дискурса с исследовательской точки зрения таковы, что социолект естественно требует лингвистики дискурса. Поэтому исследование производства высказывания как бы надстраивается над исследованием языка, а при исследовании социумно обусловленной дискурсивной специфики всегда возникает вопрос о социолекте. В дополнение к тезису об отношениях дискурса и социолекта отметим, что и дискурс, и социолект как дискурсивная составляющая есть воплощение ментальности социума.

Прежде чем перейти к описанию отношений обусловленности в речевом поведении внутри социума, а также учитывая неоднозначность толкования терминов, следует определиться с дефинициями терминов применительно к данной работе. Под ментальностью будем иметь в виду способ видения мира, соотносимого с семантическими единицами, отражающими культурную специфику мировосприятия носителей языка [Воркачев 2003а]. В толковании дискурса будем опираться на наиболее востребованную сегодня его трактовку как совокупности речемыслительной деятельности и результата (текста) [Пушкин 1990; Рахилина 2000:13; Шейгал 2000:9-10; Красных 2002:24-25; Чернявская 2003:54]. В связи с этим важным для исследования дискурса является описание механизма репрезентации в языке духовных потребностей человека в самовыражении и познании мира, т. е. механизма экстериоризации внутреннего знания. И наконец, обращаясь к понятию социолекта, мы имеем в виду, что исследование данного явления требует акцентированного внимания на материализованных формах отмеченной экстериоризации знания. В результате социолект трактуется как «совокупность вербальных сигналов речевого поведения социума» (выделено нами. – А.Л.), а описание его – как «поиск общего языка» социума [Винокур 1993:42, 63].

В рамках подсистемы, кода, социолекта язык проявляется в следовании общим языковым закономерностям, которые обогащаются социумным и индивидуальным речевым поведением. Относительно общеязыковых закономерностей «функционирование дискурса определяется пределами возможного и невозможного в данном языке» [Серио 1993:100]. Что же касается «обогащения», специфики, то они создаются за счет возмо­жности особого варьирования, комбинирования языковых средств, не затрагива­ющих основ системы. Не случайно код трактуется как употребляющийся вариант языковой системы, представляющий собой системную «совокупность языковых сигналов, встречающихся в разных комбинациях в определяющих окружениях» (выделено нами. – А.Л.) [Эрвин-Трипп 1975:343]. В этом смысле мнение П. Серио, что поиск собственно языковых критериев языка социума бесполезен в силу его сводимости преимущественно к установлению различ­ных толкований значений слов [Серио 1993:87], вряд ли стоит абсолютизировать, имея в виду возможность дополнения результатов лингвистического исследования когнитивными, культурологическими, социолингвистическими данными.

Итак, каковы особенности социолекта и что их предопределяет? Несмотря на то что статус социолектов окончательно не определен ни в социальной, ни в культурной, ни даже в лингвистической сферах, «нет ни одного сообщества, где бы не было социаль­ных диалектов» [Макдэвид мл. 1975:365]. В терминологическом разнообразии названия явления – условный язык, социальный диалект, социолект, арго, жаргон, сленг (слэнг), а также в западном языкозна­нии лект, стиль или просто язык и др. – со­отношение объемов терминов также не определено [Елистратов 1995:15]. Для нашего исследования в названии явления актуальна семантика его ограниченности, в данном случае связанной с социально-возрастным ареалом функционирования. Социальность данной языковой подсистемы значима в силу закрепленности за общественно перспективным социальным слоем, довольно обособленным от других поколений, служащим «источником энергетического питания» официальной и неофициальной культуры и своеобразным ее «черновиком», в конечном итоге влияющим на эволюцию языка [Белл 1980:39; Новинская 1990; Карасик 1992; Козлова, Сандомирская 1996:33; Костомаров 1999:95]. В связи с этим мы отдаем предпочтение термину социолект, который, перекликаясь с термином диалект, акцентирует внимание на значении групповой закрепленности.

Обычно социолект представляют как лексикон. Однако социолект – это, скорее, явление диглоссии, глоссарий, коррелирующий с дискурсом, особенностью которого является предпочтение одних языковых средств и исключение других, это воплощение стереотипизации пред­ставлений и языковых средств, отражающих особый "ментальный мир", свойственный данному социуму и влияющий на коммуни­кативное поведение его членов, т. е. делающий это поведение социумно маркированным [Ларионова 2006а:246]. Иллюстрацией социумно маркированного речевого поведения служит актуализация формального плана текста в качестве одного из способов социумно ориентированного продуцирования текстов в НСД, представляющего собой преимущественно совокупный процесс полного / частичного сохранения внутрисловного окружения, лексического окружения, синтаксической и/или ритмической структуры текста-оригинала [об этом см. Винокур 1980:95; Гаспаров 2002; Ларионова 2006б].

По мнению В. П. Нерознака, детерминация маркированности осуществляется установлением в сознании языковой личности ассоциативных связей между ментальными и языковыми единицами. Эти связи контрастируют с ассоциациями большинства носителей языка вне данного социума и представляют собой либо свежие, не возникавшие ранее ассоциации, демонстрирующие креативность сознания, либо ассоциации, проявление которых в данной культуре принято считать асоциальным [Нерознак 1996:114-116]. В результате именно креативность и асоциальность (оппозитивность по отношению к нормативности в разных аспектах ее проявления) обусловливают дискурсивную специфику социума, которая может быть определена как система речемыслительной деятельности, имеющая значение основной, первой для определенной социальной группы.

Чем обусловлена дискурсивная специфика? Ментальностью социума, для которого характерна общность представлений о внешнем мире, «типов фантазий», оценочной маркированности; вкуса в отношении языка и речи, устойчивых типов высказываний (речевых жанров, по М. М. Бахтину), стилистики [Бахтин 1979:241; Кубрякова 1994:37; Степанов 1995:38-39; Макаров 1998:64; Вежбицкая 1999:273]. Так, например, в процессе речетворчества распредмечивание культурных предметов часто осуществляется вразрез с общепринятыми установками. Пример тому – освоение прецедентных текстов через детабуирование языковых средств и тематики: Костыль не роскошь, а средство передвижения // Кончил дело – бабу с воза // Береги честь смолоду – полюбишь и козла!

В чем проявляется дискурсивная специфика? В социолекте, функционирующем в ограниченной сфере и имеющем качество диглоссии. Это значит, что любой социум имеет некую «поведен­ческую идеологию» [Макаров 1998:45], «стиль» [Никитина 1993:32], направление эмоционально-оценочного маркирования всего, что «фигурирует в индивидуальном сознании» представителей социума [Залевская 1990:163-165]. Не случайно существенным в современных социолектах признается «функционализация» речи [Винокур 1993:55; Макаров 1998: 126; Земская 2000:26; Гридина 2005], отвечающая прагматике речетворчества и обеспечивающая узнаваемость дискурса. Наряду с такими чертами молодежного языка, как низкий уровень грамотности, неряшливость, типичным является наличие специфических слов и слово­сочетаний. В условиях роста вариативности средств выражения НСД демонстрирует выбор того, что непривычнее и, как правило, имеет сниженную стилистическую маркированность. Бравадной является намеренная вульгаризация речи при владении членами социума кодифицированным литературным языком. Подобная диглоссия как совокупность элементов разных языковых подсистем нужна молодым для нарушения запретов и «шокирующего ощущения» [Жельвис 1985:303] от этих нарушений. В молодежном социуме это есть выражение оппозитивности – явления одновременно осознанного и объективного. Первое объясняется принадлежностью к социуму, второе связано с тем, что «во времена больших перемен привычные механизмы адаптации утрачивают адекватность» [Новинская 1990:17]. Так, например, детабуирование тем и языковых средств в граффити есть отражение конфронтации поколений, а сами граффити часто есть рупор современных общественных проблем: Табак в 13, алкоголь в 15, армия в 17, «баян» в 18, СПИД в 19, могила в 20, забвение в 21. На каком этапе ты? // Ревизор оказался недоверчивым и трижды пересчитал взятку. // Что у нас хорошо организовано, так это преступность. Как видно из примеров, в НСД называние вещей часто имеет характерологический ракурс, также нередко эксплуатируется натуралистичность, граничащая с вызывающей аспектацией смыслов: Баба с возу – волки сыты // И долго бился головой о сапоги участкового… (из протокола) // Большому кораблю – большое кораблекрушение. Очевидно, что предпочтения социума имеют глубинные и поверхностные, логические и лингвистические основания характеризации явлений: прагматика речи часто диктует использование сингулярного принципа построения текстов; иллокутивная сила граффити (в форме умозаключений, риторических и прямых вопросов) потенциирует их диалогичность [Ларионова 2006в].

В качестве резюме отметим следующее.

1. Социолект коррелирует с дискурсом, в то время как дискурс есть отражение ментальности социума. Социолект демонстрирует социумно маркированное речевое поведение.

2. Социолект узнаваем, так как, несмотря на условность границ и соответствие общим законам языка, он вычленяется как нечто инвариантное со своей системой организации (комбинирования средств и приемов). На основе взаимосвязанности в социолекте общего, особенного и индивидуального учет степени и характера их общности позволяет описывать социолект как инвариантную модель социумно ориентированного речепроизводства, а дискурс – как инвариантную модель социумно ориентированного речетворчества.

1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   28

Скачать, 134.81kb.
Поиск по сайту:



База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru