Загрузка...
Категории:

Загрузка...

Во второшкольном интерьере

Загрузка...
Поиск по сайту:


страница10/16
Дата14.03.2012
Размер3.76 Mb.
ТипДокументы
Седьмой класс
Алексей Филиппович Макеев
Олег Вячеславович Локуциевский
Старшие классы
Валерия Александровна Тихомирова
Феликс Александрович Раскольников
Виктор Исаакович Камянов
Анатолия Александровича Якобсона
Игоре Яковлевиче Вайле
Подобный материал:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   16

^ СЕДЬМОЙ КЛАСС

Первым, кого я увидел 1-го сентября, придя в новую школу, был Марик. Оказалось, что его приняли без экзаменов буквально 2 дня назад. У школы с Дворцом пионеров были свои отношения, в частности мы пользовались их стадионом для уроков физкультуры (год спустя, когда два новых ученика залезли на мачту стадиона, нас оттуда выгнали), в общем оказалось, что для поступления имеются и другие возможности, кроме экзамена и родства с будущими педагогами школы. У Марика в толпе, скопившейся перед школой, оказались и другие знакомые, тоже шахматисты. Один из них, ученик выпускного класса, в разговоре все время сыпал цитатами, вопрошая после каждой: «Из кого?» Не получив ответа, он гордо называл автора. Впрочем, и фамилия у него оказалась – Гордин. Через год, будучи уже студентом, Володя пришел к нам в класс вести семинары по математике. Тут уж мы ему спуску не дали!

Неожиданности начались с первого дня. Оказалось, что мы – семиклассники – самые младшие в школе. Школа целиком состояла только из старших классов. В основном, девятых – одиннадцатых. В параллели были обозначения «Е», «Ж». Седьмых классов оказалось 2, восьмых, кажется, 3. И те, и другие были набраны только что. В нашем 7 «А» набралось 39 человек. Из них 7 девочек. После того, как через несколько месяцев в классе появились Боря Фейгин и Саша Каменский, стало 41. Потом начался естественный отсев.

Другой неожиданностью стало то, что школа, в которую мы пришли, оказалась не математической. Точнее, не только математической. С каждым уроком мы узнавали, что пришли в школу с уклоном физическим, литературным, биологическим, и в довершение всего Владимир Иванович Корякин сообщил нам, что мы поступили в школу с физкультурным уклоном. Голова шла кругом.

Большинство учеников жили в окрестных районах, но было и достаточно ребят, ездивших через весь город. Из семиклассников в районе «Войковской» жил Юра Литвин, на «Водном стадионе» – Лева Рабинович, в центре Тушино – Оля Пивоварова, оказавшаяся племянницей моей первой учительницы в 3-ей Тушинской школе, Васька Баронов обитал где-то в Лефортове. Кто-то ездил даже из-за города. В общем, ехали со всех сторон. На конечных остановках 111 автобуса у метро «Площадь Свердлова» и 144 – у «Октябрьской» скапливались, пристраивались друг к другу в очередь. С приближением зимы выходить из дома приходилось в полной темноте, но и к этому быстро привыкли. Я научился добираться до школы за час пятнадцать минут с помощью «левых» автобусов, подвозивших прямо ко входу в метро «Сокол», или перепрыгиваний из автобуса в троллейбус или трамвай. А в метро – не только втискиваться в любой переполненный вагон, но и умудряться читать в нем.

По сути, седьмой класс ушел на знакомство – друг с другом, со школой. Мы все-таки были еще маленькими. Не все, конечно, но большинство. Из учителей запомнились классная руководительница Любовь Анатольевна, возившая нас в усадьбу «Кусково», проводившая в классе различные диспуты, на которых мы устраивали гвалт, отстаивая свои мнения; математичка Александра Аркадьевна Этко, ставшая нашей классной в восьмом классе после ухода Любови Анатольевны, хороший учитель и хороший человек; добрейшая Ирина Абрамовна Чебоксарова, искренне желавшая научить нас такой замечательной науке, как биология, не понимавшая, почему мы не отвечаем на ее стремления взаимностью, и все время повторявшая: «Вы – мои дети». Управлять классом она не могла абсолютно. К сожалению, не запомнил имя учительницы литературы. Она уступала тем, кто учил нас позднее, но благодаря году общения с ней, мы смогли поднять свой уровень до возможности контакта с лучшими педагогами. Наверное, если бы мы сразу попали к Раскольникову, ничего хорошего не получилось бы: и мы бы его не понимали, и ему с нами было бы скучно. Впрочем, я могу и ошибаться. Как-то учительница предложила показать стихи школьных поэтов Константину Ваншенкину. Стихи в школе писали многие, но принесли только четверо: старшеклассники Володя Бусленко и Толя Левин, Юра Збарский и я. Через некоторое время Ваншенкин пришел в школу и устроил разбор полетов. Стихи моих соучеников он подробно разбирал, отмечая удачные и неудачные, по его мнению, места. В моих стихах обсуждать было нечего. Я сам признал, что они плохие, и Ваншенкин радостно с этим согласился, заметив только, что, судя по стихам, ожидал увидеть не семиклассника, а человека постарше. Конец этой истории таков: после опубликования следующей подборки стихов Ваншенкина в одном из журналов (кажется, в «Юности») Бусленко с негодованием утверждал, что Ваншенкин стащил у него рифму.

Наиболее колоритным из учителей , был, разумеется, географ ^ Алексей Филиппович Макеев. Написанное про него Сашей и Симочкой требует уточнений. Во-первых, в отношении контурных карт. Мне помнится, что при постоянном посещении уроков географии можно было вообще избежать мучений с ними. Пропустивший урок по уважительной причине обязан был принести карты за пропущенный урок. Прогульщик или схлопотавший двойку «новичок» обязан был сделать карты за все уроки от начала четверти, «профессионал» – полугодия, а «рецидивист» – всего учебного года. Из воспоминаний Крауза понятно, почему у него осталось ощущение, что карты приходилось «сдавать в немереных количествах». Память у Макеева была великолепная: когда однажды Литвин попытался сдать карту, которую задолго до этого уже сдавала Пивоварова, оба немедленно получили по двойке. Во-вторых, хочется дополнить рассказ об учебных фильмах, которые он регулярно показывал. Оба сюжета связаны с его своеобразным чувством юмора. Знаменитые крылатые фразы Филиппыча – отдельная тема, но об этом лучше рассказать в связи с походами и поездками, а пока – о фильмах. Как-то он вытащил меня к доске для ответа по показанному на прошлом уроке фильму на тему «климат Прибалтики». Сказав несколько слов, я тему исчерпал, однако почувствовал, что учителя это не устроило, и начал импровизировать: вспомнил минувшее лето в Паланге, привел цитату из Рождественского «Паланга – значит, идут дожди», и показал на карте, по какой дороге бежали на юг отдыхающие автомобилисты. Когда я замолчал, последовал вердикт Макеева: «За ответ – два, за артистизм – пять, итого – три с минусом». Контурных карт удалось избежать. Другая история связана с содержанием фильмов. По укоренившейся традиции, в документальные и учебные фильмы регулярно вставляли кадры с партийными руководителями. А совсем недавно, в октябре 1964 г., власть в стране поменялась. Учебные фильмы с Брежневым появиться еще не успели, и на экране регулярно появлялся «дорогой Никита Сергеевич». При его появлении Макеев загораживал рукой изображение на экране. Зачем? Если это была установка сверху, то в нашей школе ее можно было игнорировать. А уж лично Филиппычу Хрущев вряд ли причинил зло. Скорее, наоборот. Тем не менее, загораживал. С легкой руки Юрки Збарского, появление на экране главы государства, пусть и бывшего, мы стали отмечать почтительным вставанием. Каждый раз, стоило мелькнуть знакомой фигуре, еще до руки Макеева раздавался грохот парт. Сначала Филиппыча это веселило, затем начало раздражать. Пресек он наши вставания следующим образом: когда я в очередной раз изобразил почтение опальному лидеру, раздался голос географа: «Тумаркин, сядь, а то я напишу тебе в дневнике «Беспричинно вскакивает». Класс грохнул, и больше уже никто не вставал.

Внешкольную математику в наших двух классах вел ^ Олег Вячеславович Локуциевский. Мягкий, интеллигентнейший человек, он и лекции читал с поразительным обаянием, и общаться с ним было чрезвычайно интересно и приятно. То, что занятия со школьниками доставляют ему огромное удовольствие, нельзя было не заметить. В нашем классе учился его сын Витя (быстро получивший прозвище «Куцик» с ударением на первом слоге и принявший его; до сих пор в трубке время от времени раздается: «Привет! Это Куцик»). Не знаю, послужил ли приход сына в школу для Олега Вячеславовича, работавшего тогда в институте математики им. Стеклова, поводом к началу педагогической работы, или все так удачно совпало, но, выпустив нас и отдохнув год, они с Б.В. Шабатом в 1970 г. взяли новый поток. А пока Олег Вячеславович по ночам составлял программу нашего обучения. Занятия его проходили по лекционно-семинарской системе, что для нас тоже было в новинку. К семинарским занятиям Локуциевский привлек своего сослуживца Леонида Григорьевича Хазина, тоже очень приятного человека, обладавшего педагогическим даром. Приведу эпизод, характеризующий, по-моему, чувство юмора и деликатность Олега Вячеславовича. Про родство с бывшим деканом мехмата меня спрашивали постоянно, но так, как это сделал Локуциевский... Как-то раз он спросил нас, каких известных людей по фамилии Серов мы знаем. Сразу назвали художника, вспомнили летчика. Дальше возникла пауза. «Композитор еще был» – подсказал Олег Вячеславович. И продолжил: «У нас в школе был ученик по фамилии Серов. Когда новый учитель приходил в класс, он обязательно спрашивал, не родственник ли ученик художнику, летчику, композитору. Дошло до урока физкультуры. Учитель идет по списку, добрался до Серова: «Серов, Серов. В Одессе бандит такой был. Ты ему не родственник?» И пока весь класс заходился от хохота, Локуциевский подошел ко мне и тихо спросил про Льва Абрамовича.

Удивительно, но школьного курса математики и курса Локуциевского нам было мало! Раз в неделю в помещении школы работала Вечерняя Математическая Школа (ВМШ), в которой преподавали студенты мехмата и старшеклассники. И уже учась во Второй школе, мы ходили на ВМШ, решали там задачи, участвовали в соревнованиях по решению задач. В группе, в которую ходили ученики нашего класса, преподавали студент Сережа Гельфанд, ученица выпускного класса Оля Дынкина. Каждую четверть подводились итоги конкурса решения задач. Объявлялись премии – с I по IV. Большинство премий почему-то доставалось ученикам Второй школы. Выпускались сборники с решениями задач и списками лауреатов. Для одних ВМШ привносила в занятия математикой спортивный азарт, другим же было просто интересно решать задачи. В общем-то, ВМШ была, наверное, предназначена для привлечения детей, интересующихся математикой, развития их способностей и, в конечном счете, отбора лучших для поступления в школу, как и произошло, например, с Симочкиным 8 «Б». Мы, уже отобранные, этому процессу только мешали, будучи в неравных условиях с учениками обычных школ и забирая большинство наград на конкурсах. Однако никто и никогда нам этого не говорил. И, если соблюдать точность, местоимение «мы» здесь не совсем корректно: я только один раз смог дотянуться до IV премии. А из моих одноклассников чаще всего отмечались Саша Шокуров, Андрей Зелевинский, Миша Гавриков, Юра Литвин, Володя Гурвич, Боря Фейгин, Саша Каменский.

Вообще, переход дался нелегко. Если первые дни мы просто присматривались друг к другу, то примерно через месяц я ощутил пропасть между прошлой и новой жизнью. Если раньше от меня не требовалось никаких усилий, я был отличником и считался одним из самых умных и эрудированных учеников, то здесь выяснилось, что знания мои ограничены, ум неглубок, эрудиция поверхностна, и если я хочу общаться с однокашниками на равных и представлять для них интерес, надо тянуться. Это ощущение не было связано с получаемыми отметками: то, что при более высоких требованиях отметки становятся хуже, было очевидной истиной и не требовало пояснений. Нет, это проявлялось в разговорах, интересах, обсуждениях животрепещущих тем. Надо было давить в себе теперь уже неправомочное стремление быть лидером, и учиться, впитывать, анализировать. А информация для впитывания и анализа сыпалась со всех сторон. Вскоре после начала занятий в школе повесили объявление о вечере поэта Наума Коржавина. Имя мне ни о чем не говорило. Занятый какими-то делами, я на вечер не пошел. Потом прочитал подборку стихов, вывешенную к вечеру на школьном стенде, и пожалел: стихи были интересные. Затем в школе состоялся вечер Григория Бакланова. Он рассказывал о событиях 30-х годов и отвечал на вопросы из зала. Я смело задал какой-то идиотский вопрос. У Бакланова глаза полезли на лоб: «Ребята! У вас в головах какая-то путаница». Разумеется, путаница была не во всех головах, а среди ее обладателей были и те, кто понимал это, и не выставлял ее на показ.

Мы были разные. В нашем классе наиболее умно выражался Боря Гнесин. При этом он мог поддержать разговор на любую тему: все равно понять его было сложно. Самыми взрослыми казались Юрка Збарский и Женя Юрченко, два антипода: Юрка – энергичный, постоянно откалывающий какие-то номера, заводящий класс, и Женя – медленный, рассудительный, говорящий не часто, веско и неторопливо, как бы пригвождая слова. В соседнем 7 «Б» лидером был Володя Гефтер. Не удивительно, что именно Збарский и Гефтер стали выпускать литературные журналы. Юркин назывался «Красный треугольник», а Володя и Андрей Цатурян делали «Антиматематик». В «Антиматематике» стихи Юры Линца соседствовали со стихами Мандельштама (я впервые услышал это имя) и тщательно подобранными «Непричесанными мыслями» Ежи Леца («Окно в мир можно закрыть газетой», «Предположим, ты пробил головой стену. А что ты будешь делать в соседней камере?» и т.д.) Юрка долго уговаривал меня дать стихи для «Треугольника», наконец я выдал ему две наспех написанные пародии на Кобзева и Асадова, он напечатал их и в том же номере под псевдонимом Джинджихия не оставил от них камня на камне.

Собственными силами устроили вечер поэзии. На отборе все, кто хотел, читали то, что знают, а организаторы отбирали стихи, которые их устраивали, и компоновали программу. Руководил этим процессом, кажется, Гефтер. Я лучше всего знал Светлова, но этот поэт оказался не востребован (или все-таки «Итальянец» подошел, за точность не ручаюсь). Помню, что из моего репертуара выбрали «Стихи о моем имени» Рождественского (при явной нелюбви к автору) и выкопанное мною из последнего «Дня поэзии» не менее патриотическое стихотворение о побеге сына «врага народа» из лагеря на фронт (автора забыл).

А еще появился театр. Юрка вовсю рекламировал Театр на Таганке, «Современник», мы стали бегать туда, стрелять лишние билеты, пересмотрели кучу спектаклей. На только что вышедший спектакль «Павшие и живые» мы с Юрой Литвиным позвали родителей, и нам удалось стрельнуть аж 8 билетов! Помню, какое ошеломляющее впечатление произвел на меня «Добрый человек из Сезуана». А на следующий день я попал на «10 дней, которые потрясли мир» и по контрасту абсолютно не воспринял спектакль. Со стороны наши «стреляния» билетов, наверное, воспринимались с удивлением. Однажды (уже в 8 классе) мы с Симочкой стреляли в Ленкоме (тогда там был Эфрос) на Булгаковского «Мольера», и я нарвался с вопросом о лишнем билетике на группу артистов, идущих на спектакль. Они предложили провести меня, но поскольку Симочка в этот момент стреляла с другой стороны от театра, пришлось отказаться. Тогда Ширвиндт не выдержал и спросил, почему я хочу попасть именно на этот спектакль. В ответ я не нашел ничего лучшего, чем нагло ответить, что все остальное интересное в Москве мы уже посмотрели.

Во второй половине года в школе появился человек по фамилии Парфенов (к сожалению, я не помню, кем он был) и стал проводить с нами занятия, заключавшиеся в разборе стихов Лорки.

Ну, и конечно, ЛТК. В него меня тоже привел Юрка Збарский. Он периодически упоминал эту аббревиатуру в разговоре. Наконец, я не выдержал: «Что вы там делаете?» – «Приходи, узнаешь». Я пришел. И остался. ЛТК был особым миром внутри школы. Симочка права: мы застали его конец, но и конец был притягателен. И не только тем, что делалось на сцене, но и общением в зале, песнями, исполняемыми Бусленко и Збарским под гитару (Окуджава, Галич, Высоцкий, Анчаров...), выездными спектаклями. Я был младшим среди ЛТКовцев (ровесники Юрка и Симочка – не в счет: Юрка был гораздо взрослее, а Наташа училась на класс старше, что тоже накладывало отпечаток), но не ощущал этого. Меня быстро ввели на эпизодическую роль в спектакль «Ш в квадрате» (Шоу + Шекспир), с которым мы ездили выступать в другие школы. А основное время занимали репетиции нового спектакля по повести Анчарова «Теория невероятности». Сейчас мне уже трудно объяснить, почему для спектакля, оказавшегося последним в истории ЛТК, было выбрано именно это произведение. Но зонгов в спектакле было много, и исполняли их Бус и Юрка замечательно. Помню шок, который испытала моя мама, придя на премьеру, когда открылся занавес, на сцене появился Бусленко и произнес первую реплику: «Этой весной у меня наступила пора любви. Я совсем юный. Мне сорок лет». Она –то шла на спектакль школьного театра. А тут – такое. И даже не классика. А я забыл предупредить. Для нас все было естественно. Исаак Семенович Збарский, Юркин отец, создатель и бессменный руководитель ЛТК, притягивал своей энергией, каким-то внутренним обаянием. Интересно было смотреть, как он общается с актерами на сцене, как заводится, слушать его объяснения. Черный ЛТКовский свитер – униформа для спектаклей – много лет хранился у меня, как реликвия.


^ СТАРШИЕ КЛАССЫ

В 8-й класс мы уже пришли старожилами и не самыми младшими. Выпуск 1966 г. был двойным, ушли сразу 10-е и 11-е классы, а набрали не только 7-е , но и 6-е. Да и ровесников прибавилось: появились вновь набранные 8 «В» и 8 «Г». По ряду предметов поменялись учителя, и мы сразу ощутили, что теперь за нас возьмутся всерьез. Математика осталась та же, а вот физика, литература, история...

Физике с 8-го по 10-й класс нас учила ^ Валерия Александровна Тихомирова. Одна из самых молодых учителей в школе, преподавала она замечательно, и при этом умело держала класс в руках, вроде бы, не прикладывая для этого никаких усилий. Все было очень естественно. Учителя иначе как «Лерочка» к ней не обращались, и мы между собой звали ее так же. При том, что тихим нравом класс не отличался, ни одной проделки на уроке физики я не помню. Не помню также, чтобы кто-нибудь плохо к ней относился. Вне зависимости от отметок, с которыми она не либеральничала. Алеша Черноуцан, победивший в конце 10-го класса на международной физической олимпиаде, а ныне – автор многочисленных пособий по физике для школьников и студентов, руководитель физического направления в «Кванте» (где, кстати, Лерочка и работает) – любит, посмеиваясь, вспоминать, что за 9-й класс Валерия Александровна влепила ему тройку. Она была классным руководителем у «Г-шников», и, кажется, знала все, что происходит в ее классе. С почтением относилась к Н.М. Сигаловскому. Вне уроков также была абсолютно естественна, легка в общении. Как-то в школу приехал с лекцией академик Басов. После лекции несколько учеников подошли к ней: «Валерия Александровна, мы что-то ничего не поняли». «Да я тоже мало что поняла» – призналась Лерочка. Ее класс, сильно поредевший (из всей параллели в нем больше всего народу уехало за границу), встречается ежегодно, и почти всегда она участвует в этих встречах.

Русскому и литературе 8-е классы стал учить ^ Феликс Александрович Раскольников. С его приходом у нас началась совсем другая литература. Чтобы познакомиться с классом, на первом уроке он попросил всех составить список книг, прочитанных за лето, и пометить каждую плюсами по пятибалльной шкале, в зависимости от того, насколько понравилась книга. Проанализировав полученные списки, он каждому выдал индивидуальную тему для домашнего сочинения. Я написал длиннющий перечень всякой ерунды, из которого он выудил чуть ли не единственную книгу, имеющую отношение к литературе – посмертный сборник Светлова «Охотничий домик» – и сформулировал тему: «За что я люблю стихи Светлова». Написав все, что я знал про поэта, с многочисленными цитатами, я получил пятерку (одну из немногих за два года) со следующей рецензией рядом с отметкой: «ты много написал о Светлове, как о человеке, и почти ничего – как о поэте». С самого начала Раскольников начал учить нас отличать хорошую литературу от плохой, разбираться в авторских замыслах и методах их воплощения. При этом он старался не навязывать свое мнение, а развивать у учеников собственные аналитические способности. Как правило, урок проходил по следующему сценарию: Феликс Александрович формулировал тему для обсуждения, после чего начиналась дискуссия, которой он управлял, предоставляя слово тому или иному ученику, причем не только тем, кто тянул руки, но и тем, кого он хотел расшевелить. В конце обсуждения он подводил итоги, и только тогда высказывал собственную точку зрения по обсуждаемому вопросу. При этом он требовал не только аргументированных ответов, но и умения грамотно изложить свои мысли. Похвалив меня за соображения по поводу образа Софьи из «Горя от ума» и сообщив, что точно такого же мнения придерживается академик Нечкина, Раскольников в завершение развел руками: «Но язык!..», и поставил за ответ три. Как-то он попросил нас со Збарским задержаться после урока, и когда в классе никого не осталось, спросил: «Почему у меня сильные ученики получают тройки?» Что мы могли ему ответить? Зачастую свое неумение проанализировать тему мы оправдывали некорректностью поставленного вопроса, считая, что нельзя все разложить по полочкам и есть вещи, которые можно только прочувствовать, а объяснения невозможны. А потом оказывалось, что существуют простые четкие объяснения, только мы до них не додумались. Тем не менее, ощущение излишнего рационализма за счет эмоционального восприятия усиливалось, Раскольникова пародировали: «Раскройте образ топора в романе Достоевского «Преступление и наказание». Сколько же крови мы ему попортили! До сих пор стыдно. А он, как мог, продолжал нас образовывать: целый урок читал стихи Самойлова, уговаривал не пропустить выступление в школе Валентина Непомнящего: «Он лучше всех в Москве читает Пушкина». Пошли, убедились: действительно, потрясающе, как бы изнутри стиха. И потом, когда Непомнящий в течение двух лет регулярно выступал в школе, с удовольствием приходили его слушать, в том числе и после выпуска.

На последнем родительском собрании в 8-м классе Раскольников раздал огромный, на несколько страниц, список литературы, которую требовалось прочитать за лето. На возмущенные возгласы, что детям надо отдыхать, что слишком много, он ответил: «Что я могу поделать, если они до сих пор этого не прочли?!».

Отношение к Раскольникову было разным. В классе «Г» его не любили: считали, что он третирует старосту класса Сашу Кулакова, решив, что Сашу ничто, кроме математики, не интересует (это абсолютно не соответствовало действительности). У нас в классе были ребята, которые занимались только математикой, однако я не припомню, чтобы Феликс Александрович над кем-то издевался. Хотя мог прочитать перед классом курьезные места из сочинений с указанием авторов. Марик Беркович, ушедший из школы после 8-го класса, утверждал, что ушел не из-за математики, а именно из-за Раскольникова. Но скорее, дело было в том, что не удавалось сочетать серьезные занятия шахматами с учебой во Второй школе и предпочтение было отдано шахматам.

Сочинения мы писали раскрепощенно, свободно излагая все, что придет в голову. Это переносилось и на литературные олимпиады, в которых мы участвовали. В 8-м классе на районной олимпиаде нам не понравилась тема, предложенная организаторами (то ли слишком «детская», то ли примитивная), что мы и выразили вслух. Реакция организаторов была неожиданной: нам предложили каждому писать, о чем хочет. Выпустив джинна из бутылки, пока мы писали, они хватались за головы: кто мог предположить, что 8-классники захотят анализировать Камю. Я, впрочем, писал «всего лишь» о Павле Когане, которым тогда бредил. Зато по окончании олимпиады те же организаторы были очень довольны своим решением: уровень работ оказался гораздо выше, чем обычно. В 9-м классе на районной олимпиаде предложили для разбора повесть Алексина «А тем временем где-то...». Повесть показалась мне моралистской, фальшивой, о чем я и написал, обвинив автора в том, что он не доверяет читателю. Работу оценили II премией, написав в рецензии «не боится критиковать произведение, предложенное на олимпиаде». А у меня и в мыслях не было каких-то запретов. Мы привыкли писать, что думаем. Но дальше случился конфуз. На городской олимпиаде потребовалось сравнить стихи о полете в космос Твардовского и Мартынова. Оба стихотворения мне не понравились, и я бодро их раздолбал, отметив, что у Мартынова хотя бы ритмика соответствует описываемому событию. Разбирая на уроке результаты олимпиады, Раскольников назвал мою работу самой плохой. «Как же ты не увидел, – расстроенно говорил он – что стихи Твардовского та-лант-ли-вые», и в доказательство читал строфы стихотворения.

В 1968 г. в школу пришел ^ Виктор Исаакович Камянов, и Раскольников отдал ему два, по его мнению, самых сильных класса – «А» и «Д» (в 9-й были набраны еще 2 класса). Мы смогли сравнить методы обучения двух преподавателей, и некоторые наши девочки, сразу расставив точки над i, демонстративно бегали на уроки литературы к Раскольникову в другие классы.

Уйдя из школы через год после разгона, Феликс Александрович начал работать в 45-й школе, однако, по рассказам, вынужден был уйти оттуда, отказавшись поставить «нужную» отметку чьей-то дочке. В 1979 г., на шестом десятке, он уехал с семьей в Канаду, где в буквальном смысле начал с нуля, с работы, далекой от литературы. На его проводы собралось много бывших учеников. Сейчас он профессор-русист в Мичиганском университете в США.

Сменивший Раскольникова в 10-м классе Камянов, человек ироничный и язвительный, своих пристрастий не скрывал. Будучи погруженным в современную литературную жизнь, он давал хлесткие оценки различным советским писателям. Уроки его были интересными, однако, в отличие от Раскольникова, он все-таки подавлял учеников своим мнением. Если с Феликсом Александровичем можно было спорить, то здесь это не очень-то поощрялось. Какой-нибудь язвительной репликой он мог осадить спорщика так, что продолжать не хотелось. Камянов вел в школе два факультатива: о русской поэзии Серебряного века (в виде лекций) и о современной литературе, где школьники обсуждали выбранные им произведения. Оба факультатива собирали аудиторию (конечно, не сравнимую с лекциями Якобсона). Помню забавный эпизод: обсуждался только что вышедший фильм «Доживем до понедельника» (на «современном» факультативе говорили и о кино). Я не успел посмотреть фильм заранее, и, собрав компанию, отправился в кино с последних уроков. Когда мы пришли после просмотра, факультатив уже заканчивался. Увидев ворвавшихся в класс школьников, Камянов поразился, откуда мы взялись так поздно. Мы объяснили, что прямо с обсуждаемого фильма. Тогда нас попросили поделиться свежими впечатлениями. Переполненные эмоциями, мы только и смогли сказать: «Добрый фильм», что, судя по всему, прозвучало вразрез с завершавшейся дискуссией, итог которой был подведен примерно такими словами: «Фильм весьма упрощенный, и такому педагогу, как Анатолий Александрович, в нем просто не нашлось бы места».

^ Анатолия Александровича Якобсона в школе к тому времени уже не было. Нам посчастливилось учиться у него почти 2 года. Еще в конце 7-го класса мы с завистью слушали рассказы 8-классников о том, что свободную программу по литературе в их классе он заполняет Буниным, Бабелем, Мопассаном (впрочем, по слухам, некоторые обеспокоенные родители жаловались по этому поводу в РОНО). У нас он с 8-го класса преподавал историю. Крауз цитирует песню Фрейдкина, мне же ближе строки Давида Самойлова из стихотворения «Прощание», написанного на смерть Якобсона:


Своей нечесаной башкой,

В шапчонке чисто бунтовской,

Он вламывался со строкой

Заместо клича –

В застолье, и с налета – в спор,

И доводам наперекор

Напропалую пер, в прибор

Окурки тыча.

Одежде значения не придавал, мог прийти на урок в лыжных ботинках.

Занятия Якобсон вел по лекционно-семинарской системе (до него нам так преподавали только высшую математику). Школьная программа его абсолютно не стесняла. Он делил курс на темы, заслуживающие внимания, и второстепенные. Про последние говорил: «Это посмотрите в учебнике», и никогда не спрашивал. Тому же, что, по его мнению, представляло интерес, он отводил много времени и на лекциях, и на семинарах. И история партии становилась интереснейшей и поучительной, когда он рассказывал про различные группировки и разногласия между ними. Тут уж учебником не пахло! Действительно, в каком учебнике можно было, например, прочитать в 1968 г. о роли Троцкого в Октябрьском перевороте?!

Сталкиваясь с непониманием того, что он объясняет, Якобсон начинал нервничать. Прочитав лекцию по общественно-политическим формациям и устроив опрос на семинаре, он быстро убедился, что никто ничего не понял. Ученики выходили к доске, несли чушь, не к месту вставляя слова «базис» и «надстройка», и получали колы. Всё более возбуждаясь от ответа к ответу, Анатолий Александрович в конце концов не выдержал: «Кто еще хоть раз произнесет слово «базис», сразу получит кол!» Следующий отвечающий отнесся к угрозе серьезно, всячески пытался обойти запретное слово, но, в конце концов, потерял бдительность, произнес «ба...» и замолчал обескураженный. После непродолжительной паузы Якобсон безнадежно махнул рукой: «Садись, кол». Впрочем, остыв, он всегда упрекал себя за несдержанность, искал причину непонимания в собственных промахах. И исправлял колы на четверки. На первом часе двухчасовой лекции, говоря о чем-то, он упомянул австралийские фунты. Боря Гнесин поправил: «Не фунты, а доллары». – «Фунты у них». – «Нет, доллары». – «Фунты!» – «Доллары!». Якобсон завелся: спор не по существу, время лекции уходит, да и ученик несет чушь. И последовало убийственное: «Не вякай!» Боря обиделся и замолчал. Лекция продолжилась. После перемены Якобсон появился обескураженный: «Я тут на перемене дозвонился (!!!), навел справки, оказывается эти австралийцы месяц назад перешли на доллары, продались американцам». И извинился перед Гнесиным.

На уроке он мог ни с того, ни с сего залиться смехом и тут же сообщить классу только что вспомнившуюся забавную историю или анекдот. Обнаружив в классе ботинок на люстре, заметил: «Какая у вас убогая фантазия», и рассказал несколько историй из своей школьной жизни. Про ученика, плохо отвечавшего на уроке, говорил с удивлением: «Вроде ведь не дурак. Стихи пишет». По отношению к профессиональным литераторам это не было критерием. Поразительное добродушие сочеталось в нем с каскадом уничижающей желчи в адрес тупых и лицемерных оппонентов. Его язвительная реакция была неожиданна и экспансивна. На вечере Самойлова в ЦДЛ чтец Смоленский забыл слово «льстец» и прочитал: «Был старик Державин...(пауза)...и скаред». Тут же по залу пронесся громкий шепот Якобсона: «Был старик Державин блядь и скаред».

Стараясь как можно больше передать ученикам, он в то же время не желал играть роль няньки – администратора. Когда заболела и ушла из школы Александра Аркадьевна, его назначили у нас классным руководителем. Возликовавших учеников он осадил при первом же появлении в новой должности. Смысл его обращения к классу сводился к следующему: пожалуйста, не делайте ничего такого, что требовало бы административного вмешательства, а я вас тоже трогать не буду. Он просил, чтобы его освободили от этой миссии. На свою бешеную популярность в школе реагировал с некоторым смущением: «Я одинаково не гожусь ни на роль вождя, ни на роль балерины». Внимательно относился к школьным поэтам. Наташа вспомнила, как хвалил ее стихи. У меня есть свой эпизод. В 9-м классе я поместил в школьной газете большую подборку, где было типично юношеское стихотворение об одиночестве, необходимости быть нужным людям. Вероятно, Якобсон почувствовал в нем тревогу. Он остановил меня перед уроком и долго говорил что-то ободряющее, приводил в пример стихи на ту же тему своего школьного друга (может, это были его стихи?). Не помню уже, что он говорил, помню только напор. А также начало и конец стихотворения:

Несчастье принесла зима:

Мой старый друг сошел с ума.

.................................................

Несчастье принесла зима:

Я скоро сам сойду с ума.

20 апреля 1967 г. мы с Олей Пивоваровой заспорили на лестничной площадке на животрепещущую тему: когда родился Гитлер – 20-го или 21-го. Не убедив друг друга, начали спрашивать проходящих мимо. И спускающийся по лестнице Сережа Розеноер произнес: «Когда родился Гитлер, я не знаю, а вот 30 апреля – день рождения Якобсона». Новость ошеломила, ею тут же поделились с окружающими, и по всей школе начался сбор денег на подарок. Идею подарка предложил, кажется, Санька Даниэль, и в день рождения растроганный Якобсон получил пишущую машинку.

О его лекциях о русской поэзии их месте в жизни школы говорилось и писалось много. Мне хотелось бы добавить несколько слов о зрительном восприятии этих лекций. Якобсон выходил на сцену с книгами, переполненными закладками, и начинал говорить и читать. Сразу же складывалось впечатление, что он и поэт находятся по одну сторону некоей условной черты, а мы – по другую. При тщательной подготовке лекция была импровизацией. Он жил в той поэзии, о которой рассказывал, время от времени только заглядывая в свои записи, чтобы ничего не упустить. Нервное напряжение его во время лекций было огромно. Жадные затяжки постоянной сигареты, мучительный выбор самых нужных слов (его косноязычие, долгое «э», бросающиеся в глаза при записи с магнитофона на бумагу, совершенно не ощущались залом). Казалось, лекция была натянутой струной, готовой вот-вот оборваться от любого постороннего вмешательства.

О правозащитной деятельности Якобсона говорить не буду. Я узнал о ней много позже. Да и написано достаточно.

После ухода Александры Аркадьевны элементарную математику у нас стал вести Сивашинский. Блестящий методист, он занимался тем, что подбирал нам задачи для решения, считая, что теорию ученики математической школы в состоянии освоить сами. Однако, если надо было провести показательный урок, Израиль Ефимович выходил к доске и объяснял что-нибудь про функции и графики. Он был беззлобным, все время обращался к нам «деточки», девочкам говорил: «Дай тебе бог здоровья и хорошего мужа». А мы над ним подшучивали. Как-то Сергей Недоспасов сказал: «Спорим, что Сивашинский химфак кончал». Ему не поверили: «Да брось ты, что за чепуху несешь!» – «Не верите, давайте у него самого спросим». Пришел Сивашинский, начался урок, и кто-то спросил: «Израиль Ефимович, а вы какой ВУЗ кончали?» Сивашинский распрямил плечи и гордо произнес: «Я, деточки, закончил физико-математическое отделение Киевского государственного университета». Возникла пауза, и в наступившей тишине раздался голос Недоспасова: «Ну вот, я же говорил, что он химфак кончал!»

Иногда Сивашинский выдавал кому-нибудь из учеников деньги и посылал в универмаг «Москва» купить ему два «Беломора» и спички. Как-то мы гуляли на перемене по универмагу и поняли, что опаздываем на математику. Решение созрело мгновенно. Больше мы не торопились, и на уроке появились ближе к середине. Не успел Израиль Ефимович раскрыть рот от возмущения, как мы спокойно положили ему на стол два «Беломора» и спички и прошествовали на свои места.

О его таланте репетитора ходили легенды. Говорили, что он может подготовить к поступлению на мехмат кого угодно. Смеялись, что во время занятий у него сидит по группе в каждой комнате и на кухне. Не знаю, не проверял. А вот информацию о задачах, составляемых школьниками, могу подтвердить. В конце 9-го класса он задал каждому из нас составить какое-то количество стереометрических задач на сечение. Я, как и некоторые другие, не успел сделать это до конца учебного года, и получил задание на лето. Считая, что речь идет о развитии навыка решать стереометрические задачи, во время летнего отдыха в Эстонии я ежедневно рассекал произвольным образом призмы и конусы и рассчитывал площади получившихся поверхностей. В сентябре я честно сдал Сивашинскому составленные задачи. Почему-то миллионы под корнями в ответе его не устроили. Такие задачи для книги не подходили.

Когда вышло 2-е издание его книги «Функции и графики», он раздавал автографы на купленных учениками экземплярах. У меня имелось 1-е издание, и я подсунул его. Уже занеся ручку для надписи, в последний момент Сивашинский заметил подлог, и с негодованием отбросил книгу в сторону. Впрочем, одна книга с его автографом у меня сохранилась. Надпись связана с моей общественной деятельностью и звучит так: «Дорогому Витеньке! Первая обязанность ученика школы – учеба! Это надо тебе твердо знать! 17/I 1969 от автора». И добавление через несколько дней в мой день рождения: «Еще надо знать, что отношение к делу должно быть прямо пропорционально возрасту, а потому поздравляю тебя с днем рождения. В этот день солнце особенно ярко светило».

Пожалуй, пора остановиться в перечислении. Добрые впечатления остались об «англичанах» ^ Игоре Яковлевиче Вайле и Алле Ивановне Дауровой (нашем последнем классном руководителе), «химичке» Галине Павловне Кушнер, которой я не успел ответить на выпускном экзамене (увидев, что еще хуже меня знающий химию Куцик может достаться Круковской, она бросилась его спасать, а я получил единственную тройку в аттестат, не сумев достойно ответить Круке на вопрос: «Применение этилового спирта»), «историчке» Людмиле Петровне Вахуриной, «физкультурниках» Владимире Ивановиче Корякине и Инге Анатольевне Шалевич. Илья Азарьевич Верба (мы его звали Илья Азарович), сменивший Якобсона, вспоминается без добрых чувств. Ира Калюжная все время приговаривала: «Вот выучусь, стану хирургом и зарежу Илью Азаровича». Ему повезло: она стала не хирургом, а издателем и редактором журнала «Главный врач». С некоторыми учителями довелось столкнуться в учебном процессе только на экзаменах. Александр Владимирович Музылев на устном экзамене по русскому языку в 8-м классе заставил меня расставить знаки препинания в своем любимом примере:

Сбил, смастерил – вот колесо;

Сел да поехал – вот хорошо;

Оглянулся назад: одни палки торчат.

Я расставил, но не сумел объяснить двоеточие, и получил трояк. Рассказывают, что когда он работал уже в 16-й школе, кто-то из учеников в этом примере написал слово «назад» раздельно. Зоя Александровна Блюмина принимала у меня экзамен дважды. На экзамене по литературе она удивилась, что я не читал какую-то статью в последнем номере одного из толстых журналов, а на экзамене по обществоведению задала вопрос об альтернативных формах волеизъявления, и, видя мое замешательство, сказала в никуда: «Ну да! Откуда же им знать про референдумы...». Шел 1969 год.

Навсегда врезалась в память стоящая в дверях секретарской грозная фигура Шефа. Казалось, ничто не может скрыться от его пристального взгляда. На вечере Владимира Федоровича в Доме учителя все выступающие бывшие ученики рассказывали, как боялись его. Да, боялись. Но поразительно, нелюбви не было ни у кого. Ибо все знали: своим существованием школа обязана именно ему. Откуда знали? Из реплик учителей, собственным чутьем догадывались, но знали. И воспринимали его и школу нераздельно, как единое целое. А он защищал свое детище, как мог: и выбегал на улицу, кулаками спасая школьников от окрестных хулиганов, и в не видимых нами кабинетах, и отбиваясь от многочисленных комиссий, постоянно мучивших школу. В том числе и от снобизма, чувства избранности, которое легко могло поразить учеников. Как-то ему показалось, что я не поздоровался с уборщицей, и он сурово отчитал меня. Было дико обидно (на самом-то деле поздоровался), но зла на Шефа не было: понимал, чего он добивается.

Кстати, о комиссиях. Запомнились два курьезных эпизода. Как-то один из членов комиссии отвел в сторону Андрея Цатуряна и долго ему что-то внушал. На обеспокоенный вопрос, что случилось, Цатик ответил, что его стыдили за отрыв от корней, незнание армянского языка. В другой раз член комиссии спросил у меня, где здесь туалет. Я удивленно показал ему на дверь, недалеко от которой мы стояли. Ответ его не устроил. Я не мог понять, чего ему надо, пока он мне не объяснил: он искал отдельный туалет для учителей.

В школе не было ничего отдельного. учителя и ученики составляли единую общность, в которой всем было интересно жить, и не только ученикам, но и учителям тоже. Косвенное подтверждение этому я получил много лет спустя, когда мой сын поступил в 57-ю школу и попал в класс к работавшей там Зое Александровне. Блюмина жаловалась: «математики стали какие-то неинтересные. Разъехались все умные, что ли?». Через полгода она бросила этот класс. Ей было скучно.

И еще одна деталь. Во Второй школе не было двойных стандартов, по правилам которых жила страна. Здесь все могли говорить открытым текстом то, что думают. И говорили. Ученики имели право выражать свои мнения. А учителя выслушивали эти мнения. Иногда соглашались. А иногда – нет. Наиболее серьезный конфликт возник у нас в середине 9-го класса, когда встал вопрос о переформировании. Вернусь чуть назад. Высшую математику в 8 «В» и «Г» вел известный профессор Борис Владимирович Шабат. В 9-м они с Локуциевским стали совместно преподавать во всех четырех классах и вскоре пришли к выводу, что часть учеников не соответствуют уровню и задерживают обучение остальных. Поэтому было решено по результатам экзаменов за первое полугодие провести пересортировку, собрав всех слабых в математическом отношении учеников в один класс. Как только это стало известно, началось брожение. Поток бурно протестовал. Были гневные статьи в школьной газете, походы в администрацию с призывом оставить все как есть. Администрация дала выплеснуть пар, после чего мягко объяснила, что понимает позицию учеников, но, к сожалению, сейчас уже изменить ничего нельзя, однако на будущее выводы сделаны, и больше таких перетрубаций не будет. Кажется, слукавила. Но об этом пусть рассказывают следующие потоки. У нас же изменения больше всего коснулись классов «А» и «Б». Из «Б» сделали «слабый» класс, большинство «сильных» учеников из «Б» перевели в «А», который в результате переполнился, несколько человек перевели в «В». Локуциевский и Шабат оставили себе три класса, к работе с «Б» попытались привлечь историка математики профессора Б.А. Розенфельда, чья дочь оказалась в этом классе, но из этого ничего не вышло. Кто в результате преподавал в «Б», я не помню.

Вспоминать можно долго. И события, и людей. Только потяни за ниточку... Возникают Валера Храпов, которому было поручено работать с пионерами, и который представился: «Храпов Валерий Евгеньевич, 2-й полусредний», курьезный ответ Гордина на вопрос, какие поэты ему нравятся: «Я люблю полусоветского поэта Марину Цветаеву и антисоветского поэта Николая Гумилева», проделки Збарского и Недоспасова, спортивные баталии в шахматах, баскетболе, футболе и т.д., и т.п. Но пора пожалеть читателя и дать высказаться другим. Есть только несколько тем, без освещения которых мой рассказ был бы неполным.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   16

Скачать, 46.89kb.
Поиск по сайту:

Загрузка...


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru