Категории:

В фокусе пересечения целого ряда идйных и жанрово-сти­­листических течений в литературе при этом существует мно­жест­во предшествующих ей эстетических явлений

Поиск по сайту:


Скачать 127.13 Kb.
Дата14.03.2012
Размер127.13 Kb.
ТипДокументы
Содержание
Первое превращение.
Второе превращение
Превращение третье
Подобный материал:

Повесть Гоголя «Нос» при всей своей краткости и не­при­тя­за­тель­но­­сти, находится в фокусе пересечения целого ряда идйных и жанрово-сти­­листических течений в литературе – при этом существует мно­жест­во предшествующих ей эстетических явлений; уже существует и не­сколь­­ко «поколений» ее последователей. Среди литературных явлений, в которых преобладает элемент фвнтастического, следует упомянуть та­­­­кие архаические и, вместе с тем, фундаментальные для культуры всех на­­родов жанры, как сказка и миф с их фантастическими образами и вол­­шебными предметами – Баба-Яга, Змей Горыныч, наяды и русалки, лам­­па Аладдина, ковер-самолет, птица Феникс и т.д.

Фантастика занимала большое место в литературе эпохи Воз­рож­­дения (Рабле, Шекспир), Томас Мор своей «Утопией» (1516) кладет на­­чало отдельному жанру социальной фантастики, который сыграл важ­­нейшую роль в возникновении прогрессивных идей в понимании и пре­­образовании общества. После Мора утопией стали называть про­из­ве­­дения, содержащие попытку нарисовать будущее общества на основе кри­­тики существующих социально-политических отношений. Из по­сле­­дующих утопий большое значение имели утопии XVII века: Т. Кам­па­­нелла «Город солнца» и Д. Уинстенли «Закон свободы, изложенный в виде программы», к этому жанру принадлежит и знаменитая повесть Воль­­тера «Кандид» (1759), где рассказано о фынтастической стране Эль­­дорадо, противопоставленной современному автору феодальному ми­­ру. Велика роль фантастического и в гениальных сатирах-утопиях Дж. Свифта в «Путешествиях Гулливера» (1726).

Большое значение для пропаганды социалистических идей имели про­­изведения соцмалиство-утопистов (Фурье, Сен-Симона и Оуэна).

Вторая половина XX века дает нам парадоксальное проявление эво­­люции утопического жанра – антиутопию. Если утопический роман по­­казывал общество идеальное (с точки зрения его авторов), то ан­ти­у­то­­пия – это своего рода «страшилка», где развертывается пугающая ан­ти­­гуманная картина нашего будущего. Интересно отметить, что самый из­­вестный автор антиутопмст – соотечественник великого Свифта Джордж Оруэлл с его романом «1984».

С точки зрения развития социологии интересно отметить, что ан­ти­­утопия возникает и в стране, победившей в социалистической ре­во­лю­­ции – в СССР; это повесть Замятина «Мы», традиция которой была под­­хвачена советскими писателями А. Синявским («Под псевдонимом Аб­рам Терц) и Даниэлем (под псевдонимом Николай Аржак), про­тив ко­­торых была развернута не только и не столько литературная, сколько по­литичекая травля.

Как видим, жанр утопии, развиваясь и трансформируясь, яв­ля­лась как раз хорошим примером такого литературного (хтоя и не чисто ли­­тературным) явления, которое, опираясь на фантастику, по времени пред­­шествовало Гоголю, с другой стороны – было продолжено и в последующие эпохи.

С развитием науки и техники возникает такой популярный жанр, как научная фантастика, это вид художественной литературы, где, по оп­­ределению Е. Аксёновой1, в основу произведения положено научная или техническая проблема, осуществления которой можно ожидать в бу­­дущем. Однако таковыми были произведения научного жанра во вре­ме­­на Ж. Верна и Г. Уэллса. Позднее стало ясно, что содержания на­уч­ной фантастики никак нельзя сводить к разработке лишь научно-тех­ни­чес­­кой проблематики грядущего, что целый ряд авторов, работающих в этой области (американцы Бредбери, Кларк, Озимов, а также советские ав­то­ры А. и Б. Стругацкие), используют фантастическое как средство, что­­бы поставить не технические, а социально-гуманитарные проблемы: ос­мыслить пути человеческой цивилизации, возможности че­ло­ве­чес­кой личности и ее миссию во Вселенной, диалог человечества с Кос­мо­сом и т.п. Так же широкомасштабны и замыслы гениального польского фан­таста Ст. Лема: не случайно фильм А. Тарковского на его сюжет – «Со­лярис» - пользовался огромной популярностью.

Особенно богато фантастикой творчество писателей-романистов – ан­гличан Блейка и Шелли, немца Гофмана и других.

Причудливо-фантастические образы Гофмана нередко достгают ог­ромной обличительной силы – крошка Цахес, кот Мур с его за­пис­ка­ми и т.д. У ряда немецких романтиков (Новалис, фон Арним) фан­та­с­ти­ка окрашена мистицизмом.

Для развития русской литературы, в частности, для творчества Го­голя не маловажно, что европейский романтизм прекрасно привился и на русской почве. Эпоха романтической прозы наступает в России в 1830-ые годы, после поэтических открытий Жуковского и молодого Пуш­кина. Наиболее характерной чертой русской романтической но­вел­лы один из ее исследователей А. Немзер2 считает следующую фор­му­ли­­ровку А.А. Бестужева (Мралинского), высказанную в романтическом рас­­ска­зе «Латник»: «Я беспристанноволновался между рассудком и пред­­рас­судком, между заманчивою прелестью чудесного и строгими до­­ка­за­тельствами истинного». Таким образом, по мысли А. Немзера, «страш­ные рассказы» были не просто источником удовольствия, но и на­пряженной духовной работы.

Это можно показать на примере одного из самых известных та­ин­ст­венных рассказов в русской литературе – повести Пушкина «Пиковая да­­ма». Так, его завязкой служит анекдот Томского о чудесном кар­точ­ном выигрыше его бабушки. Выслушавшие эту историю офицеры пред­лагают разные толкования этого загадочного события: «случай», «сказ­ка», «порошковые карты». Однако автор не становится ни на одну из этих позиций. Тайна сохраняется и поэтому порождает новые чу­дес­ные события – явление графини Герману, его выигрыш и, наконец, про­иг­рыш, также ускользающие от от внятного объяснения.

Но двойными (реальными и фантастическими) сюжетными мо­ти­ви­ровками романтическая новелла не исчерпывается. Бывает и так, что ро­мантическая новелла чудесное действие развивается не­про­ти­во­ре­чи­во, однако под занавес или даже в послесловии автор дает ком­мен­та­рий, совершенно изменяющий наше понимание рассказа. Так, один из рус­ских авторов Н.А. Нельгунов, вслед за страшной историей о де­мо­ни­ческом существе (новелла «Кто же он?») помещает иронический пост­скриптум, в котором разоблачает все чудеса.

В новелле «Странный бал» В.Н. Олина фантастические при­клю­че­ния генерала, завлесенного на вечеринку к нечистому, объясняются его белой горячкой.

Вполне реальное объяснение, к тому же с изрядной долей иронии по­лучают странные поступки Опольского, героя новеллы Е.А. Ба­ра­тын­ского «Перстень».

Так что же – рационалистическая точка зрения торжествует? Иро­нические финалы начисто уничтожают загадки бытия? Если со­бы­тия можно принять за наваждение, за плод безумия, если исчезают их сви­детели, а иной раз гибнет даже самоё место, связанное с чем-то стран­ным (так сгорает уединенный домик на Васильевском в од­но­имен­ном рассказе, написанном В.П. Титовым со слов самого Пуш­кина), то все это не расшатывает, а лишь укореняет веру в таинственное. Как пи­шет А.Немзер, «Ирония всегда готова обернуться на самоё себя, за внеш­не простодушным объяснением мерцает недосказанность, которую не хочет и не может преодолеть играющий с читателем со­чи­нитель» 3.

Это и есть, вероятно, самое главное – некая негласная до­го­во­рен­ность между автором и читателем: они готовы поддразнивать и ми­сти­фи­цировать друг друга, но при этом их связывает принципиальное еди­но­душие – ощущение своей избранности через приобщение к тайне.

Итак, миф, сказка, утопия, научнная фантастика, романтизм ис­по­ведовали и культивировали волшебное, фантастическое, загадочное, таинственное, мистичекое.

И хотя все они противостоят реализму, делают они это по-разному.

Итак, русская романтичекая новелла по времени вплотную под­во­дит нас ко времени жизни и творчества Гоголя.

Что же касается его последователей, то среди них упомянем М.А. Бул­гакова, а также Кафку и двух всемирно известных японцев: Аку­та­га­ву Рюноске с его «Миром водяных» и Кобоабэ, описавшего за­во­ра­жи­вающийв всоей обыденности невероятный мир женщины в песках.


***


Проблема фантастического у Гоголя интересна как сама по себе, так и с точки зрения формирования в его творчестве принципов ху­до­жес­твенного изложения вообще. В то же время, разумеется, она имеет и более обширный смысл – так как фантастическое вообще обычно по­ни­мается на фоне реалистического, поэтому при определении фан­та­сти­ческого обязательно затрагивается проблема реальности и проблема ее художественного отражения.

Мы специально в своем выступлении свели во едино все те жан­ры, в которых фантастическое играет важную роль. Дело в том, что, хо­тя ясно, что сказка, социальная утопия, научная фантастика очевидно близ­ки друг к другу наличием фантастического, тем не менее, тип фан­та­стического в них различен. Однако, это осознается не всегда и не все­ми. Так, например, проанализируем внимательно определение фан­тас­ти­ки в словаре литературоведческих терминов 1974 года. В нем го­во­рит­ся: «Фантастика – мир причудливых представлений и образов, рож­ден­ных воображением на основе усвоенных ранее фактов реальной жиз­ни»4. Но ведь так же можно определить и сказку, так как ее мир то­же состоит из упомянатых в определении «причудливых пред­став­ле­ний и образов, рожденных воображением». Почти то же можно сказать и о жанре научно-фантастической литературы. Более того, к этому оп­ре­делению близко подходит и самая характерная черта романтизма: час­­то говорят, что сам термин «романтизм» восходит к слову «роман», то есть, имел опору на художественный вымысел. Поэтому важнейшей проб­­лемой оказывается различение видов фантастического. Именно так и поступает Ю.В. Манн в своем разъяснении природы фан­тас­ти­чес­ко­­го у Гоголя5.

Прослеживая эволюцию творчества Гоголя, Манн замечает, что удель­ный вес фантастики был велик уже в ранних произведениях Го­го­ля: в большинстве повестей из «Вечера на хуторе близ Диканьки», а так­же в некоторых повестях из «Миргорода» («Вий») и «Арабесок» («Порт­рет») – фантастические силы открыто вмешивалсь в сюжет, оп­ре­деляя судьбу персонажей и исход конфликтов. Хотя такое ис­поль­зо­ва­ние фантастического вообще традиционно, в частности, для русской ро­мантической новеллы, представленной выше, тем не менее, считает Манн, уже здесь, на раннем этапе творчества, Гоголь внес в разработку фан­тастического свой очень значительный вклад. Ему удалось увязать два типа фантастического. В прошедшем временном плане открыто вы­сту­пали образы персонифицированных сверхъестественных сил – чер­ти, ведьмы, а также люди, вступившие с ними в преступную связь (на­при­мер, Басаврюк из «Вечера накануне Ивана Купалы», колдун из «Страш­ной мести» и т.д.). Нетрудно видеть, что это тот же принцип, ко­торый реализует сказка.

В настоящем же временном плане перед нами предстает не столь­ко само сверхъестественное, сколько влияние его носителей, иду­щее из прошлого. Таким образом, эта вторая система фантастики – не­яв­ная, скрытая, завуалированная. Ее проблемные средства: цепь стран­ных совпадений и соответствий вместочетко очерченных событий; фор­ма слухов, предположений, а также сна персонажей вместо за­слу­жи­вающих доверия сообщений и свидетельств самого повествователя. Тем самым Гоголь давал не само фантастическое, а его восприятие и пе­реживание неким посредником, помещаемым между по­вест­во­ва­те­лем и самим читателем. Таким приемом Гоголь как бы провацировал чи­тателя к следующему: если так понял и интерпретировал события кто-то, если это не так уж достоверно, то почему я не могу сам тол­ко­вать их? Сфера фантастического, таким образом сближалась со сферой ре­альности, открывалась та самая возможность параллелизма версий, о ко­торой мы говорили во введении, всвязи с русской романтической но­вел­лой. То ли все происшествие приснилось персонажу, то ли по­ме­ре­щи­лось в лихорадочном бреду, то ли просто придуманный кем-то из пер­сонажей «страшный рассказ»? По мнению Манна, это вторая сис­тема завуалированной фантастики у Гоголя находится в русле развития ев­ропейской (Гофман) и даже мировой (Эдгар По) тенденции ху­до­жест­венного развития.

Но и на этом Гоголь не остановился. И здесь повесть «Нос» за­ни­ма­ет особое место, так как именно в ней Гоголь разработал систему фан­тастического, не имеющую аналогов ни в русской, ни в мировой ли­тературе. В этой повести был полностью снят носитель фантастики. И в то же время фантастичность событий сохранялась.

Характерно, что Гоголь отказался от первоначальной версии сво­ей повести, в которой говорилось, что все происшедшее только при­сни­лось майору Ковалеву. Тем саммым предотвращалась и потенциальная воз­можность двух параллельных версий. Все описываемые события про­исходят на самом деле, но не объясняются, в то же время не мис­ти­фи­цируясь через вмешательство сверхъестественных сил – они просто ос­таются в своей собственной плоскости, которую Манн называет «сфе­рой загадочно-неопределенной, странно повседневного»6.

Один из самых бросающихся в глаза приемов создания фан­тастического превращения (их прослеживает И.Ф. Анненский в своей статье «Проблема гоголевского юмора) 7.

^ Первое превращение. Нос оказывается запеченным в хлеб, ко­то­рый жена цирюльника выбрасывет из печи на стол. Это превращение Ан­неннский называет «самым грубым, самым осязательным» 8. После это­го «несчастия просто облипают пегий фрак Ивана Яковдевича» 9: во-первых, жена его получает новый материал для супружеских сцен, во-вторых, надо же ему этот нос куда-то девать!

^ Второе превращение. Теперь это уже не нос, а статский советник, де­лающий визиты. По мнению Анненского, таким превращением части че­ловеческого лица в совершенно отдельного, независимого человека мож­но уколоть его очень тонко и лбидеть очень больно. Майор Ко­валев встречает в этом обличие свой собственный нос (хлтя Гоголь никак не разъясняет, каким образом майор узнает его). И в тот самый момент, когда майор изобретает неотразимый аргумент, чтобы принудить Носа к саморазоблачению, тот садится в карету и уезжает в неизвестном направлении.

^ Превращение третье, мистическое. Оказывается, что самозванца пе­рехватили на дороге, когда он уже садился в дилижанс, чтобы уехать в Ригу... Очевиден намек Гоголя на легкость побега заграницу из При­бал­тийского порта.

Есть и последнее превращение, чисто литературное. Это раз­но­об­раз­ные пересуды и разговоры, касательно происшествия с носом майора Ковалева.

Представляет большой интерес проследить по тексту, какими сред­ствами достигает Гоголь совмещения загадочного и странного с по­вседневным. Так, напимер, повесть «Нос» начисто лишена ро­ман­ти­чес­ки ужасного и романтически привлекательного – зато она пе­ре­пол­не­­на заниженными, чуть ли не вульгарными бытовыми подробностями. Так, цирюльник Иван Яковлевич, который находит чужой нос внутри хле­ба, собирается съесть горячий хлебец с солью и луком, а его по­чтен­ная супруга в это время думает об экономии лишней порции кофия. Фрак у него был пегий (то есть черный в коричнево-желтых и серых яб­локах), воротник лоснился, а вместо трех пуговиц висели одни только ниточки.

После того, как майор Ковалев не смог объяснить, какое объ­яв­ле­ние он хочет дать в газетной экспедиции и раздосадованный от­пра­вил­ся к частному приставу, последнего он застал в тот момент, когда ку­хар­­­ка скидывает с него казенные ботфорты, а сам он после боевой жиз­ни готовился заснуть два часика.

Другая характерная черта повести «Нос» - это сочетание, с одной сто­роны, точности сообщаемых сведений, которые должны создать дис­курс почти документальный: так, например, Гоголь сообщает, что «не­обыкновенно странное происшествие случилось в Петербурге» 25 мар­та. Сразу сообщается имя цирюльника Ивана Яковлевича и его ад­рес, а также имя и отчество жены. Но тут же Гоголь сообщает, что «фа­ми­лия его утрачена». Аналогично этому, подробно описав разговор ци­рюль­ника с квартальным надзирателем, Гоголь пишет: «Иван Яков­ле­вич побледнел... Но здесь происшествие совершенно закрывается мра­ком, и что далее произошло, решительно ничего не известно».

Любопытны и действия, которые совершает майор Ковалев, об­на­руживший потерю своего носа – здесь, наряду с целесообразными по­ступками, обращением в газету, у частному приставу и к врачу, Ко­ва­лев внезапно решает, что всему виной штаб-офицерша Подточина, же­лавшая, чтобы он женился на ее дочери. Здесь Гоголь самой серь­ез­ной интонацией подсовывает нам аргументы майора Ковалева, якобы об­основывающие этот вывод. Аргументы эти не менее фантастичны, чем само исчезновение носа. Но, с другой стороны, так или примерно так и происходит рассуждение внутри обыденного сознания. Ковалев и сам любил приволокнуться за дочерью штаб-офицерши, но когда мать объ­яви­ла ему напрямик, что хочет выдать дочь за него, он, по словам Го­голя, «потихоньку отчалил со своими комплиментами... И потому штаб-офицерша, верно из мщения, решилась его испортить и наняла для этого каких-нибудь колдовок-баб...».

Интересно, что столь иррациональным способом рассуждения ма­­й­ор Ковалев вступает в противоречие с чисто рациональным под­хо­дом: майор помнит, что накануне нос у него был цел и никто не входил к нему в комнату. И все-таки он продолжает обдумывать свое письмо к штаб-офицерше, пишет и отправляет его. При этом притензии свои он фор­мулирует в таких выражениях, что Подточина, нисколько не удив­ля­ясь странности его просьбы, толкует его в плане известной русской иди­омы «оставить с носом»: она сообщает о неизменности своего на­ме­ре­ния выдать свою дочб именно за него.

Так складывается в повести «Нос» «технология иронического ар­тис­тизма», говоря словами Манна, и благодаря этому, маленький и не­о­це­неный современниками гоголевский шедевр становится поворотным пун­ктом в его художественном развитии и неисчерпаемым источником вдох­новения для художников следующих поколений.

Из русских писателей XX века, признающих, что влияние Гоголя на них было определяющим, первым следует назвать М.А. Булгакова. Не имея возможности в пределах своей работы проследить творчество Бул­гакова в целом, хотелось бы отметить лишь самые яркие черты ти­по­логического сходства между повестью «Нос» и гениальным романом Бул­гакова «Мастер и Маргарита». Хотя в романе Булгакова, в отличие от повести «Нос», присутствуют сами носители сверхъестественных сил, - Воланд и его свита – тем не менее в самих приемах изложения Бул­гаков во вмногом следует своему учителю. Так, для его романа ха­рак­тероно сочетание некоторых точных, документальных сведений о мес­те, времени суток события, об именах и фамилиях с внезапными за­яв­лениями, что чья-то фамилия утрачена, а что было дальше – не­из­вес­тно. Для романа Булгакова характерен также и весьма резкий перепад меж­ду заниженно бытовым и самым высоким – как в стилистике, так и в тематике. Большое внимание уделил Булгаков также и последствиям рас­скзанных им московских событий – тому самому превращению, ко­то­рое Анненский назвал литературным. Реалистическое истолкование про­исшедшего принимает и тот герой Булгакова, с которым, вероятно, и произошло самое главное превращение. Он перестал писать плохие сти­хи и стал профессором, сотрудником Института истории и фи­ло­со­фии. Он отказался и от своего претенциозного псевдонима: теперь он не Иван Бездомный, в Иван Николаевич Понырёв. «Ивану Ни­ко­ла­е­ви­чу все известно, он все знает и понимает. Он знает, что в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после этого и вы­ле­чил­ся. Но он знает также, что кое с чем он совледать не может... Когда на­ступает полнолуние, ничто не удержит Ивана Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на патриаршие пруды» 10. Там он под­хо­дит к готическому особняку и видит пожилого человека, раз­го­ва­ри­ва­ю­ще­го с какой-то отсутствующей Венерой. Возвращается он домой сов­сем больной. На рассвете он проснется с мучительным криком, а после укола будет спать до утра и видеть возвышенные и счастливые сны.


1 Словарь литературоведческих терминов, М., 1974.

2 А. Немзер, Тринадцать таинственных историй. Вступительная статья в кн. «Русская романтичекса новелла», М., 1989.

3 А. Немзер. Цит. соч., С. 5.

4 Словарь литературоведческих терминов, М., 1974, С.437.

5 Статья «Гоголь» в библиографическом словаре «Русские писатели», М., 1990, Т. I.

6 Ю.В. Манн, Цит. соч., С. 192.

7 Иннокетий Анненский, Избранные произведения, Л., 1988.

8 Там же, С. 377.

9 Там же.

10 Михаил Булгаков. Романы, Кишинев, 1988, С. 766.




Скачать, 48.39kb.
Поиск по сайту:

Добавить текст на свой сайт


База данных защищена авторским правом ©ДуГендокс 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
наши контакты
DoGendocs.ru
Рейтинг@Mail.ru